Ещё не люди - Михаил Валерьевич Булыух

Окружающие смотрели с непониманием. Пришлось показать правило многократно: бронза не принадлежит конкретному человеку. На охоту или опасный переход наконечники получат те, кому они нужны именно сейчас. После возвращения металл сдаётся обратно. Деревянные копья остаются личными настолько, насколько вообще личными бывают вещи в такой группе. Бронзовые наконечники должны были оставаться общими.

Меч и доспех я оставил у себя. Противоречие было очевидным, и мне оно не нравилось. Но только я умел нормально работать коротким клинком против копья, знал слабые места защиты и пока оставался единственным человеком, без которого вся новая система могла исчезнуть за один день. Демонстративно раздать броню ради красивой последовательности означало бы устроить самоубийство группы. Топор стал рабочим инструментом. Я держал его возле себя, но выдавал на конкретную работу. Первое испытание нового порядка пришло той же ночью. Проснулся я не от Шрама, а от Острой.

Она издала короткий резкий крик и всем телом ударила человека, который уже стоял возле моей головы с поднятым камнем. Удар пришёлся ему в бок, руки ушли в сторону, камень грохнул рядом с плечом. Я успел перекатиться, схватить Шрама за запястье и вместе с подскочившими мужчинами прижать к земле. Полгода назад я спас ему жизнь.

Теперь старого хозяина рядом не было, новый лидер спал, а убийство могло освободить место наверху. С точки зрения Шрама попытка не была безумной.

Острая продолжала кричать и пыталась добраться до его лица даже после того, как опасность закончилась. Двум женщинам пришлось удерживать уже её. Мягкая тем временем собрала детей подальше и стояла между ними и дракой, не сводя с Шрама глаз. Я мог убить его. Система Смерти именно так и поступила бы: человек доказал опасность и ненадёжность.

Но тогда первое правило моей группы прозвучало бы ровно как старое правило Смерти: хозяина нельзя трогать, потому что хозяин убьёт. Мне требовалось установить другое правило.

На следующий день я заставил всех взрослых смотреть. Несколько мужчин удерживали Шрама, пока я бил его связкой длинных гибких прутьев. Не по голове, не по суставам и не так, чтобы оставить человека инвалидом. По спине, ягодицам, бёдрам. Каждый удар был достаточно сильным, чтобы он кричал и дёргался, но я сознательно следил за тем, куда приходится следующий.

Мне было мерзко не от крови — крови почти не было. Мерзко было от знакомой логики. Вор Смерти кричал ради памяти группы. Шрам сейчас тоже кричал ради памяти группы. Я лишь ограничил цену так, чтобы человек после наказания снова мог жить среди остальных.

Когда закончил, показал правило ещё раз: никто не решает сам, кого из своих можно убить. Нападение на человека группы касается всей группы.

Шрам неделю ходил медленно и спал на животе. Ему дали таскать длинные древки и другую работу, которую можно выполнять без резких движений. Острая ещё долго оскаливалась при каждом его приближении. Мягкая первой через несколько дней села рядом, когда он ел, и не ушла. Шрам не стал моим другом, но после наказания остался жив и снова включился в жизнь группы.

13

Первую чужую группу мы встретили через несколько дней после наказания Шрама. Их было около десяти взрослых плюс несколько детей, которых я заметил позже. Они кормились у заросшего берега, когда нас увидели. Мужчины подняли палки и камни, женщины сразу начали собирать малышей ближе к кустам. По набору вещей эти люди выглядели ровно так, как должен был выглядеть мир вокруг нас: несколько хороших отщепов, простые ядрища, деревянные древки, никакой брони, никакого постоянного огня, который нужно было бы переносить с собой.

Моя группа отреагировала раньше, чем я успел решить, что делать. Тринадцать или четырнадцать молодых мужчин и подростков пошли вперёд. Не все одновременно, но достаточно согласованно, чтобы чужаки поняли угрозу. Несколько наших начали собирать камни. Один человек поднял длинное деревянное копьё. Никто не ждал приказа. Смерть хорошо их учил.

Для людей, выросших в его обществе, маленькая чужая группа означала добычу, новых пленников и мясо. Моё решение уйти в сторону просто не входило в привычный набор вариантов.

Я надел шлем и нагрудные пластины ещё до того, как начались первые броски. Не ради впечатления, а потому что останавливать придётся собственных людей между двумя возбуждёнными сторонами.

Чужаки сначала кричали и демонстрировали силу. Когда это не сработало, один бросил камень. Наш молодой мужчина ответил, остальные ускорились. Я вошёл между ними и получил первый удар в плечо почти сразу. Камень звякнул о бронзу и ушёл в сторону. Второй попал ниже пластины и больно ударил по ребру.

Для чужаков зрелище оказалось достаточно убедительным. Они никогда не видели человека, по которому камни ударяют с металлическим звуком и не оставляют ожидаемой раны, поэтому несколько отступили. Один, наоборот, бросился вперёд с такой решимостью, что я сначала решил: сейчас получу копьё в живот. Он попытался меня укусить.

Самец был широкоплечим, тяжёлым и странно ставил левую стопу наружу, за что позже я назвал его Косолапым. Он вцепился зубами в край нагрудной пластины, вероятно, рассчитывая добраться до кожи или оттащить защиту, и я услышал сухой хруст. Косолапый сразу отшатнулся, открыл рот и заревел. Два верхних клыка обломились почти у основания, кровь потекла по подбородку. Я успел подумать, что это, пожалуй, худший способ познакомиться с металлургией, и тут пришлось развернуться к своим.

Молодой гамма уже шёл мимо меня на чужую женщину. Я ударил его древком в грудь и отбросил. Другой попытался обойти, получил по плечу. Третий оскалился на меня вместо чужаков. Ему пришлось ударить сильнее, по бедру, так что он упал и несколько секунд не мог подняться.

Я кричал, показывал запрет и оттеснял своих назад, пока чужаки наконец не поняли, что появилась возможность уйти. Женщины скрылись первыми, а мужчины отступали, продолжая бросать камни. Косолапый держал ладонь у кровавого рта и всё равно ушёл последним, дважды обернувшись на меня.

После их исчезновения моя группа не выглядела благодарной. Молодой, которого я ударил по бедру, хромал и сердито держался подальше. Несколько женщин продолжали смотреть туда, где скрылись чужаки, а Острая подошла ко мне, ткнула пальцем в их сторону, затем указала на рот и живот. Она не понимала, зачем я отпустил людей, которых группа уже считала доступной пищей.

Она не обвиняла меня в нарушении гуманистических принципов. Она обвиняла меня в том, что я испортил охоту. На следующий день еды оказалось