Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

П. Р.: И всего за два года до «Пятой головы Цербера». Мне кажется, по вашим канонам она выглядит куда хуже, чем есть, поскольку должна была выйти в свет много раньше. От написания «Операции “Арес”» до «Пятой головы Цербера» ваш стиль и методы улучшались с изрядной быстротой, и, следовательно, публикация пришлась уже на то время, когда вы писали гораздо лучшие произведения.

Дж. В.: Да, и это, и ещё её здорово покромсали, причём топором. Из «Berkley Books» не предупредили, что необходимый «потолок» объёма – шестьдесят тысяч слов, и я написал им роман на сто три тысячи. Потом они держали его у себя, держали, держали, но не издавали, и, наконец, говорят: «Что ж, придётся сокращать». И я принялся сокращать начало, причём старался как только мог. Тщательно, скрупулёзно, переписывая фразу за фразой, избавляясь от излишних длиннот, но тут Дон Бенсон из «Berkley» сказал: «Нам роман нужен срочно, так что оставшиеся две трети или три четверти я сокращу сам». И сократил, вычёркивая целые абзацы, отчего текст стал крайне беспорядочным, но в то же время оставшиеся абзацы оказались довольно-таки водянистыми, написанными чересчур размашисто, чересчур многословно. Роман отчаянно нуждался в «выбирании слабины», но мне в то время не хватало опыта, чтоб выбрать слабину как следует, оттого сокращение и затянулось.

П. Р.: Однако же вы всё равно считаете его публикацию одной из вершин карьеры.

Дж. В.: О да. Знаете, я ведь молился о том, чтоб дожить до его публикации, и обещал Господу, буде он откликнется на мои молитвы, более не просить ни о чём подобном – и не прошу, хотя очень хотел бы увидеть изданными книги, над которыми работаю сейчас, если никто не против. Хотел бы дожить и до их публикации.

П. Р.: После издания «Пятой головы Цербера» вы удостоились невероятных похвал и нескольких самых престижных премий, особенно за «Книгу Нового Солнца».

Дж. В.: Что ж, верно. Известность «писателя для писателей» я приобрел задолго до того, как первый том «Книги Нового Солнца» отправился в печать, однако особой известности в кругах читателей – даже тех, кто читает произведения вроде моих – не снискал. Вот среди других писателей к тому времени стал неплохо известен, главным образом, благодаря публикации «Пятой головы Цербера», первой части «Пятой головы Цербера в трёх повестях». После этого другие писатели начали пристально следить за моей работой, что мне изрядно польстило… и, говоря откровенно, льстит до сих пор.

Ну а «Пятую голову Цербера» я написал для Милфордской конференции писателей-фантастов, и повесть оказалась слишком длинна. А Дэймон Найт, ведущий конференции, решил, что обязывать всех участников семинара читать такие объёмы не стоит, и вложил в середину рукописи записку: «Теперь вы прочли первые десять тысяч слов, и это всё, что требуется для участия в обсуждении. Если хотите, на этом чтение можете прекратить». По-моему, предложением не воспользовался никто. По-моему, все прочли повесть от начала и до конца. Мне кажется, лучшего, изящнейшего комплимента для писателя, сколько ни раздумывай, не изобретёшь.

Знаете, сам я начинаю по дюжине книг и рассказов на каждую вещь, дочитываемую до конца, поскольку читаю лишь до тех пор, пока не пойму, что на это не стоит тратить время и силы. Возможно – да-да, бывает и такое, – некоторые книги или рассказы при скверном начале с развитием действия становятся много лучше, нужно только запастись терпением, однако подобное случается крайне редко. К тому же в подобных случаях довольно скоро становится ясно, что ты идёшь в горку, что дела улучшаются, но если страниц через десять… ну, пусть через двадцать подобного чувства не возникает, мне, как правило, не хватает усидчивости, не говоря уж о желании продолжать.

Терпеть не могу читать тексты, которые постоянно хочется переделать, переписать: за этими побуждениями о содержании забываешь вмиг. Нет, я хочу читать и говорить: какой, дескать, расчудесный абзац, как он, автор, этого добился? И приглядываться, присматриваться как, и просвещаться, учиться у автора чему-нибудь новому. Вдобавок, читая такой абзац, получаешь колоссальное… ну, «колоссальное», это, пожалуй, чересчур громко сказано… изысканное, утончённое удовольствие. Текст сияет. Сверкает. Искрится. «Как это он умудрился?» – спрашиваю я… но, увы, подобное случается гораздо реже, чем мне хотелось бы.

П. Р.: Вот вы говорите, что начинаете около дюжины книг и рассказов на каждое произведение, дочитанное до конца, однако сами на сегодняшний день завершили более сотни рассказов и почти два десятка романов. Напрашивается неизбежный ужасный вопрос, тот самый вопрос, от которого я твёрдо решил воздержаться: где вы берёте идеи?

Дж. В.: Ну, об этом я могу рассказывать, покуда вам хватит терпения слушать. Пожалуй, вопрос и вправду ужасен, а ответ… да везде. Телевизор, правда, идеями не богат, зато всё остальное, что только есть под солнцем, в смысле идей – сущий рог изобилия. Множество идей я черпаю из прочитанного, а особенно из неверных истолкований читаемого: читаю, воображаю себе что-либо и думаю: «О, а вот это интересно», – возвращаюсь назад, глядь, а в тексте-то ничего подобного нет… однако то, что я себе напридумывал, остаётся по-прежнему интересным. Вообще, идеи подкидывает всё вокруг: те, с кем знакомишься, то, что видишь, и воспоминания, и даже сны. Историй, навеянных снами, я написал около полудюжины.

П. Р.: А не случалось ли вам отыскивать идею для истории в одном-единственном слове?

Дж. В.: Бывало, бывало. Случалось. Правда, странное это дело: казалось бы, слово совершенно обычное, однако его вдруг видишь совершенно по-новому. Почти как религиозное откровение, по крайней мере, насколько я сведущ в этом вопросе. Нет, ничего нового при этом не узнаёшь – скорее, гораздо глубже понимаешь нечто уже известное. Наподобие переживаемого под наркотиками. Помнится, я читал об одном человеке, принимавшем ЛСД. Как он, глядя на собственные ботинки, понял: ботинки – для ног. Мысль вроде бы совершенно обычная, однако он осознал это на куда более глубоком уровне. Оценил всю её глубину, а подобная глубина есть во всём… ну, почти во всём. Находишь какое-нибудь слово либо фразу – по-моему, разницы между тем и другим нет никакой, внезапно чувствуешь его глубину… и никакие наркотики для этого не нужны.

По-моему, разница между переживаемым под наркотиками и подобными откровениями в том, что под наркотиками, очевидно, с откровением ничего сделать нельзя, а если и можно, то лишь в крайне редких случаях. Когда же такое случается на трезвую, так сказать, голову, перемена в сознании остаётся с тобой навсегда.