"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

делать это внятно. Кто на каком поле, кто на отвозке, кто на току, кому куда подъезжать, где обед. Раньше он это выкрикивал вразнобой, а теперь читал по списку, и список у него был составлен с вечера.

Дошёл до третьего пункта.

— Дудник — на Сухой лог. Соловьёв за ним на отвозку.

Дудник кивнул.

Я стоял в третьем ряду и слушал, и на этом месте у меня внутри что-то щёлкнуло, потому что Сухой лог — это одиннадцать километров по грейдеру и потом три по полевой, а у Дудника с субботы течёт гидравлика в жатке.

Я подождал.

Я подождал секунд восемь, честно, — потому что это дело бригадира, и потому что Дудник взрослый мужик и мог сказать сам.

Дудник промолчал.

Он вообще не раскрыл рта, потому что Дудник за шестнадцать лет привык, что если начальство велело, то поехал, а там разберёмся.

— Иван Степаныч.

Лобанов поднял голову от тетради.

— Что?

— У него гидравлика течёт.

Пауза получилась короткая, но она была.

— Сильно?

— Он в субботу два раза доливал.

Лобанов посмотрел на Дудника.

— Течёт?

— Течёт, — согласился Дудник.

— А чего молчал?

— Так вы ж не спрашивали.

Тридцать человек стояли и смотрели.

Лобанов постоял секунды три, потом что-то зачеркнул в тетради и написал сверху.

— Дудник на ближнее. На Сухой лог Сорокин.

— Понял.

— Дальше.

И стал читать дальше, ровным голосом, и дочитал до конца, и ни на кого при этом не посмотрел.

Всё было правильно.

Сказано было по делу, вовремя, негромко и по имени-отчеству. Я не сострил, не поправил его при всех дважды и не сделал ни одного лишнего движения. Если бы я промолчал, Дудник ушёл бы на одиннадцать километров и встал бы там к обеду, и день был бы потерян, и потом всё равно виноват был бы Лобанов.

И всё равно это было плохо.

Плохо это было потому, что тридцать человек это видели, и потому, что все тридцать это поняли одинаково: бригадир не знает своей техники, а Лыткин знает.

Дальше день пошёл сам.

К десяти утра ко мне подошли трое.

Один — по поводу того, куда ставить бочку с соляркой на дальнем поле. Второй — можно ли ему поменяться сменами с Клюевым. Третий — Пашка, с вопросом, куда ему.

Всё это были вопросы к бригадиру.

Я на первый ответил, потому что бочку я и правда возил три года и знал, где её ставить. На второй отправил его к Лобанову. Он пошёл. Вернулся через десять минут: Лобанов велел спросить у меня.

К обеду ко мне ходили уже все.

Обедали в поле, в двенадцать, у вагончика.

Привезли в бидонах суп, макароны с тушёнкой, хлеб и компот, и я съел столько, что Прохорова, которая раздавала, посмотрела на меня и молча положила ещё.

Жара стояла тридцать два.

Первый день уборки всегда бьёт по телу отдельно.

Ты за лето отвык от кабины: на сенокосе ты по большей части снаружи, на воздухе, а тут садишься и десять часов сидишь в железном ящике, где под крышей сорок пять, где всё дрожит, где пыль и где встать можно только когда бункер полный.

К обеду у меня гудела поясница и болело правое колено, которым я весь день давил.

К вечеру я перестал слышать.

Это тоже нормально и проходит за ночь: ухо после десяти часов молотилки просто отключает верх, и все разговаривают с тобой как через подушку.

Ячмень к обеду высох так, что зерно осыпалось от прикосновения, и это была хорошая новость и плохая одновременно: хорошая — что сухой, плохая — что если протянем неделю, половина ляжет на землю.

Я лежал в тени вагончика и слушал, как мужики считают дни.

Считали так: четыре с половиной тысячи гектаров зерновых, восемь комбайнов на ходу, по двадцать гектаров на комбайн в хороший день, — итого при идеальной погоде и без единой поломки двадцать восемь дней.

Идеальной погоды у нас не бывает.

Без поломок не бывает тем более.

Санька Кузнецов сидел с краю и молчал.

Он в это утро пришёл на развод сам, без вызова, и стоял в общем полукруге, и Лобанов его в списке не нашёл, потому что Саньку никуда не оформляли: месяц после армии человеку положен и никем не считается.

— Кузнецов, ты чего тут?

— Работать.

— Ты в отпуске.

— Отгулял.

Лобанов посмотрел в тетрадь, потом на него.

— Куда тебя?

— Куда поставишь.

Поставили его пока на отвозку, третьим шофёром, потому что комбайнов свободных не было, а прав у него не было тоже, зато была армейская категория, которую в конторе обещали как-нибудь провести.

Весь обед он просидел молча и съел две порции.

— Значит, до октября, — подытожил Гнидин.

— До октября, — согласился Прохоров.

Я лежал и молчал.

Двадцать четвёртое сентября лежало ровно посередине этой арифметики, и все, кто сидел вокруг, знали про двадцать четвёртое сентября, и никто ни слова про это не проронил, и я тоже.

Ток запустили в тот же день.

Ток у нас за селом, на бугре: асфальтированная площадка гектара на