"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

И Санька остался никем.

Вот с этого момента и началось то, что я потом про себя называл «Санькиным вопросом».

Оформить его было некуда.

Тракторист — нужны корочки, у него нет. Шофёр — то же самое. Скотник — есть место, но это скотник. Разнорабочий — есть, восемьдесят рублей. Слесарем в мастерскую — Сомов сказал, что возьмёт, но только с сентября и учеником.

Учеником.

Двадцать один год, орден, два года службы, и в родном колхозе для него есть три позиции: разнорабочий, скотник и ученик слесаря.

Штурвальным его взял я.

Штурвальный — это помощник комбайнёра: смотрит за жаткой, за шнеками, лазает чистить, работает вместо тебя, когда ты спишь два часа в валке. В уборку берут кого попало, обычно школьников.

Оформили его помощником комбайнёра на период уборки.

Восемьдесят пять рублей плюс премиальные с намолота.

Работал он хорошо.

Скажу больше: он работал лучше всех, кого я за две жизни брал штурвальным.

Он не спрашивал дважды. Показал один раз — делает. Не ныл, не курил лишнего, воду приносил без напоминания. Когда я на четвёртый день заснул в кабине сидя, он не стал меня будить, а сам довёл загонку до конца, и я проснулся от того, что мы стоим, а бункер полный.

Молчал он много.

Не мрачно, а как молчат люди, которым просто нечего добавить: спросишь — ответит, пошутят — усмехнётся, и опять тихо.

Один раз он меня удивил.

Мы стояли на краю, ждали машину, и я от нечего делать пожаловался, что решето забивается и что надо было ставить другое, а этого другого нет.

Санька походил вокруг, посмотрел и наконец подал голос:

— А если полосой заварить и потом просверлить?

— Чем сверлить?

— Так у деда в кузне сверлилка.

И на другой день он это сделал, вечером, сам, никого не спрашивая, и решето стало держать.

Я его тогда похвалил, и он смутился так, что стало неловко нам обоим.

А в селе он был Санька Кузнецовой.

Вот это надо сказать отдельно, потому что тут вся история.

Ему двадцать один год, у него на пиджаке орден, о котором до сих пор говорят, — и при этом в селе он никто, потому что в селе человек становится кем-то не по ордену, а по тому, что он делает и чей он.

А делать он ничего не начал.

И он был чей: Кузнецовой сын. Живёт у матери, ест у матери, спит в маленькой комнате, где спал до армии. Мать его будит. Мать стирает.

К нему обращались ласково.

Ласково и немножко сверху, как к парню, который вот-вот определится.

— Санёк, сбегай.

— Санёк, подержи.

— Кузнецова, а твой чего думает делать-то?

Этот последний вопрос ему задавали, по-моему, раз двадцать за август, и задавали его при нём, обращаясь к матери.

Один раз я это видел целиком.

Мы зашли в сельпо после смены — он за папиросами матери, я за спичками, — и там стояла очередь человек в шесть, и в очереди стояла его мать.

Кузнецова обрадовалась и стала его подзывать.

— Сань! Сань, иди сюда, я тут стою!

Он подошёл.

Клавдия за прилавком в это время отпускала кому-то крупу и разговаривала одновременно, и, увидев их вдвоём, спросила поверх весов:

— Валь, а твой чего думает-то делать? В город не собирается?

— Куда ему в город.

— А чего? Толик вон собирается.

— Толику дед поможет, у него в городе брат.

— А твой?

— А мой при мне будет.

Он стоял рядом.

Он стоял в полуметре от них, взрослый мужик, в сапогах, чёрный от пыли, и его обсуждали в третьем лице, и он в это не вмешивался, потому что вмешиваться было бы странно: разговаривают-то не с ним.

Клавдия его наконец заметила.

— Санёк, ты чего молчишь?

— А чего говорить.

— Ну как чего. Про себя расскажи.

— Нечего рассказывать.

— Скромный, — одобрила Клавдия и отвернулась к весам.

Он в такие минуты не менялся в лице.

Он вообще ни разу не показал, что это его задевает, и я до сих пор не знаю, задевало или нет, — знаю только, что Пыжов в третий раз подошёл насчёт выступления в клубе и на этот раз получил не «не», а «отстань».

Загорелось девятнадцатого, часа в три.

Стерня в тот год стояла сухая, как порох: дождя не было с четвёртого, и трава по краям загонки хрустела под ногой.

Причину потом не установили.

Скорее всего, искра из выхлопа: у Гнидина на «Ниве» с июля не было искрогасителя, и он про это знал, и все про это знали, и Веник ему это писал в тетрадку одиннадцатого числа.

Пошло от края.

Сначала это выглядело безобидно: полоска дыма метрах в двухстах, и Дудник даже крикнул что-то весёлое. Через минуту дым стал белым и широким. Через две — с той стороны потянуло, и я увидел, как огонь идёт по стерне низом, быстро и без пламени, только волной.

По сухой стерне при ветре огонь идёт со скоростью человека.

Он идёт быстрее, чем ты бежишь с ведром.

А в двухстах метрах за очагом лежали валки — сто двадцать гектаров скошенного