Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— Красиво сказано, — Радулов наклонил голову. — Ваш отец тоже красиво писал. Порода. Жаль, что породе досталась страна, а делу достался я. Впрочем, сегодня это поправимо. Трон при живой программе, ваше величество, вопрос технический, вроде печати на документе.

Он сделал шаг к столу.

Серебряный с пола не мог ни крикнуть, ни поднять руки, и всё, что он успел, это прочитать по контуру, как Радулов на ходу подтягивает из своих остатков рабочую долю, скупо, в обрез, на одного немолодого человека за столом.

В дверях кабинета появилась Лена Ордынская.

Она прошла по коридору бесшумно, мимо Серебряного, в операционном костюме, с бурыми дорожками засохшей крови от носа к подбородку, и магистр заметил её только тогда, когда она перешагнула порог.

Лена обошла Радулова не приближаясь, и встала между ним и столом. Спиной к Государю, лицом к магистру Канцелярии, руки опущены вдоль тела, и Серебряный с сорока метров видел, что ладони у неё раскрыты и пальцы разведены, рабочая стойка биокинетика.

— Дитя моё, — сказал Радулов почти мягко, — вас здесь не должно быть.

— Меня много где не должно быть, — сказала Лена. — Я привыкла.

Удар Серебряный прочёл по контуру в самый момент сборки. Радулов бил экономно, без замаха, ровно отмеренной долей, таким ударом он на лестнице выключил магистра Канцелярии, и метил он в рассудок, короткое точное усилие, гасящее сознание.

Удар не прошёл.

Лена качнулась, переступила, удержала стойку, и Серебряный на полу усомнился в собственном чтении и проверил его заново. Ошибки не было.

Долю, способную погасить обученного менталиста, девочка в операционном костюме приняла и устояла, и объяснение было одно, то самое, которое магистр вычитал минутой раньше.

Радулов бил остатками.

Всё, чем можно было продавить эту защиту наверняка, уходило сейчас вниз, в город, в бой, который нельзя было отпустить ни на такт, и здесь, в кабинете, сильнейший разум Империи работал на донной капле резерва.

Потом Лена медленно подняла правую ладонь, до уровня груди, и на сантиметр свела разведённые пальцы.

Радулов остановился.

— Не делайте резких движений, Григорий Филиппович, — голос у неё был тихий, почти извиняющийся, таким голосом она всю ночь говорила «чисто». — Пожалуйста. Я держу вашу аорту. Восходящий отдел, четыре сантиметра выше клапана, стенка у вас не молодая. Одно моё усилие, и она расслоится. Я не хочу этого делать. Стойте, и я не сделаю то о чем мы потом оба пожалеем.

Тишина в кабинете стала другой, и Серебряный, много лет ходивший по этому этажу, отдал бы остаток контура за возможность увидеть сейчас лицо Государя. Сильнейшего менталиста Империи, человека, ломавшего магистров и водившего армию мёртвых теней, посреди государева кабинета держала за сердце операционная сестра с засохшей кровью на подбородке, и держала так, как держат склянку с эфиром, бережно, на вытянутой руке.

Серебряный восхитился, а следом ему стало страшно, и страх был основательнее восхищения. Он один во всём кабинете видел по контурам обоих, почему защита Лены держится. Она держалась только потому, что внизу шёл бой. Сила Радулова утекала в город, на кабинет ему оставались крохи, и против этих крох девочки хватало. Кончится бой, и её защиту продавят за секунды.

— Аорта, — сказал Радулов. Он не мог повернуть головы и говорил в пространство перед собой, и в голосе его Серебряный впервые за ночь услышал живой интерес. — Биокинетика по сосудистому руслу, на чужом взрослом теле, без визуального контроля. Этого нет в реестре Гильдии. Вас учил Разумовский?

— Меня учили больные, — сказала Лена.

— Жаль, — сказал Радулов. — Искренне жаль, дитя, что вы стоите не с той стороны стола.

И контур его изменился.

Серебряный услышал это всем, что у него осталось. Поток, всю ночь уходивший вниз, в город, дрогнул, истончился и оборвался. Радулов отпустил Рой. Бросил четыре тысячи своих тварей без поводыря, на растерзание Старейшин. Посреди боя, расчётливо и окончательно. Бросил проигранную партию ради соседней, где ставка выше. И вся его сила, освободившись, пошла обратно, вверх, наполняя пустой контур с большой скоростью.

Счёт пошёл на десятки секунд. Через минуту, самое большее через две, резерв встанет в полный уровень, и тогда никакая аорта не поможет, ментальный удар полной силы обгонит любое усилие биокинетика, и свести пальцы девочка не успеет.

Лена этого не слышала. Она стояла спиной к столу, с поднятой ладонью, уставшая до серого лица, и держала свой блок, не зная, что бой внизу брошен и вся сила противника идёт сюда, к ней.

Серебряный закричал. Изо всех сил, всем, что осталось, но этот крик не покинул его головы. Губы не шевельнулись, воздух не вышел из горла, тело от шеи и ниже выполняло чужой приказ, и магистр Канцелярии, лучший менталист имперской службы, лежал на ковровой дорожке в сорока метрах от гибнущего человека и не мог издать ни звука.

* * *

Семён шёл вдоль шестого ряда с измерителем в руке и записывал показания каждые десять минут, как приказал штаб.

Записывать было приятно. Стрелка, не сходившая с левого упора, стояла теперь в середине шкалы и на каждом замере прибавляла деление.

Доли легли, все, что дошли до манежа, разошлись по койкам без остатка, и зона на глазах меняла звук, писк мониторов, тринадцать суток дёргавший нервы вразнобой, выравнивался, аппараты один за другим переходили с тревожных тонов на дежурные.

По ближним рядам сидели. Женщина с сорванным голосом ела бульон, сама, держа кружку двумя руками, и руки у неё дрожали, а кружка держалась.

У детской секции Семён остановился. За стеклом бокса, на подушке, Иван лежал с открытыми глазами и смотрел на своего зайца, которого кто-то усадил рядом на одеяло. Потом рука мальчика выползла из-под одеяла, взяла зайца за ухо и утянула к себе, под подбородок. Аглая спала тут же, сидя на стуле, щекой на спинке, и будить её с этой новостью Семён не стал. Новость подождёт. Проснётся и увидит сама.

— Фон плюс два и одна, рост устойчивый, — сказал он в гарнитуру. — Детская, мальчик в сознании. Записываю время.

Он дошёл до торца манежа, толкнул дверь запасного выхода и вышел на крыльцо, глотнуть холодного воздуха. До рассвета оставалось около часа, и над городом, в стороне центра, шло зарево, которое Семён видел с этого крыльца всю ночь, всполохи без звука, белые и серебряные, работа