Фантастика 2026-89 - Алина Углицкая

— И я свидетель.

Касьян смотрел на меня ещё несколько секунд — долгих, бесконечных секунд, в которых висела угроза насилия.

Потом медленно, нехотя кивнул мытнику.

Мытник дрожащими пальцами забрал кошель из моих рук.

— Долг в двадцать рублей серебром закрыт, — произнёс он официально, дрожащим голосом. — Свидетели: купец Фёдор Новгородский, кормчий Иван. Новый долг в три серебром. Срок — неделя от сего дня.

Я выдохнул.

«Старый долг — закрыт. Новый долг — три серебром. Срок — неделя, не сейчас».

Три победы. Маленькие, но победы.

Касьян развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Стража последовала за ним. Мытник — следом, прижимая кошель к груди.

Но у края причала Касьян обернулся.

Посмотрел на меня долгим, тяжёлым, обещающим взглядом.

— Неделя пролетит быстро, Рыбец. Если серебра не будет — я подам на взыскание имущества. Мать подпишет бумаги.

Он говорил тихо. Но в его словах была уверенность человека, который знает, что делает.

Он ушёл.

Купец и кормчий отчалили, кивнув мне на прощание.

Я остался один на причале.

Дрожал — не от страха, а от адреналина, от осознания того, что произошло.

Старый долг закрыт. Новый — три серебром. Семь дней.

Семь дней — это не «сейчас». Семь дней — это работа. А работать я умею.

Глава 7

Солнце уже висело низко над рекой, окрашивая воду в тяжёлый медный цвет, когда я добрался до дома.

Ноги гудели. Руки дрожали от усталости. Одежда пропахла речной водой, смолой и потом.

Я толкнул дверь, переступил порог и остановился.

Секунду стоял, глядя на тяжёлый деревянный засов, который всегда задвигала мать.

Сегодня его задвинул я.

Медленно, с усилием, прикладывая вес плеча. Дерево со скрипом вошло в пазы. Тяжело. Надёжно. Окончательно.

Я закрыл дом.

Физически. Символически.

Я стал щитом.

Мать бросилась ко мне — не истерично, не с рыданиями, а деловито, по-хозяйски, как человек, который знает правила этого мира.

— Приходили? — спросила она коротко, хватая меня за плечи, заглядывая в лицо. — Брали?

Не «ты живой?». Не «что случилось?».

«Приходили? Брали?»

Она понимала правила рейдерства.

Я отрицательно качнул головой и сел у печи. Ноги подкашивались.

Мать сунула мне в руки влажную тряпицу — вытереться — и села напротив, сложив руки на коленях, ожидая.

Я выкладывал факты коротко, сухо, как Глеб выкладывал отчёты партнёрам после переговоров. Без эмоций. Только хронология.

— Двадцать рублей серебром я отдал, — сказал я. — При свидетелях. Купец Новгородский и кормчий Иван. Мытник записал. Долг закрыт.

Мать выдохнула, закрыла глаза, качнула головой — облегчённо, как человек, которого долго душили, но вдруг отпустили горло.

— Но Касьян хотел повесить пятьдесят сверху, — продолжил я. — Сорок «убытку» и десять «пошлины без печати».

Мать замерла.

— Пятьдесят? — прошептала она. — Пятьдесят серебром?

Её голос дрогнул. Пятьдесят серебром — это было невозможно. Три года работы. Пять коров. Весь улов на два сезона.

— Не дал, — сказал я твёрдо. — Сорок сбил. Я сказал — он работу не делал. Купец подтвердил при всех. Касьян проиграл.

Мать смотрела на меня широко раскрытыми глазами, как будто не узнавала.

— Но десять серебром он всё равно вписал, — добавил я. — Пошлина за лоцманство без печати. Срок — неделя. Это слышали все. При свидетелях.

Я не сказал матери об угрозе Касьяна — «Мать подпишет бумаги».

Не сказал о том, как он шипел эти слова, глядя мне в глаза.

Я фильтровал угрозы. Это теперь моя работа.

Мать резко встала, прошлась по избе, обхватив себя руками.

— Неделя? — повторила она, оборачиваясь ко мне. — Они и дня обычно не дают.

В её голосе я услышал что-то новое — не страх, а удивление. Почти уважение.

Неделя была роскошью. Неделя была победой.

Плечи горели. Шея была каменной. Руки дрожали от перегрузки — от гребли, от верёвок, от борьбы с рекой.

Я откинулся на стену, закрыл глаза, медленно массируя правое плечо. Мышцы были забиты молочной кислотой, каждое движение отдавалось тупой болью.

Голос был севшим, хриплым — я орал инструкции кормчему сквозь рёв воды на Перекате, и связки ещё не восстановились.

Мать поставила на стол миску с горячей водой, принесла чистую тряпку и полоски ткани для перевязки.

— Руки, — сказала она коротко, деловито.

Не жалобно. Не с охами. Как фельдшер солдату после боя.

Я молча подставил запястья.

Мать взяла мою правую руку, аккуратно повернула к свету лампады.

Замерла.

Секунду смотрела на запястья, и я видел, как её лицо меняется — глаза расширяются, дыхание учащается, губы сжимаются в тонкую линию.

Кожа на запястьях была рваной. Тёмная корка засохшей крови, грязи и речного ила. Глубокие ссадины, где верёвка впивалась в плоть, когда меня тянули под воду.

Доказательство.

Доказательство того, что кто-то пытался меня убить.

Мать задышала ртом — один раз, два раза, — как человек, который только что увидел, насколько близко его сын был к смерти.

Потом проглотила эмоцию, выдохнула медленно и вернулась в деловой режим.

Окунула тряпку в горячую воду, отжала, начала осторожно промывать раны.

Я морщился. Вода жгла, особенно там, где кожа была содрана до мяса. Но не стонал. Не дёргался.

— Не перетягивай сильно, — сказал я тихо, глядя на свои руки. — Мне завтра ими работать.

Мать посмотрела на меня, кивнула. Промыла обе руки, нанесла что-то вязкое и горькое — травяную мазь, которую она делала сама — и начала перематывать запястья полосками ткани.

Не туго. Достаточно, чтобы защитить раны, но не сковывать движения.

— Завтра снимешь, — сказала она, завязывая последний узел. — Промоешь ещё раз. И снова намажешь.

Я кивнул.

Мать встала, вытерла руки о фартук, пошла к печи.

Вернулась с деревянной миской — хлеб, солёная рыба, остатки каши. Скудная еда. Очень скудная.

Поставила миску на стол.

Потом принесла маленький узелок — тряпицу, завязанную в угол. Положила рядом с миской.

Развязала.

Внутри — ничего.

Пусто.

Она посмотрела на меня, и в её глазах я увидел то, что она не сказала вслух:

«Вот всё, что есть».

Я кивнул, фиксируя факт без истерики.

Резервов нет. Еды — на два дня, может три, если экономить. Денег — ноль. Снастей — ноль. Товара на продажу — ноль.

Финансовый и логистический ноль.

— Ты им сказал, что у нас нечего брать? — спросила мать тихо, глядя на пустой узелок.

Я покачал