Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Тётя Зина духов не видела, и Фырк позволял себе на её мониторе вольности, немыслимые при других. Он свесил хвост прямо на экран, и хвост дважды проехал по изображению, оба раза бурундук виновато его подбирал, косясь на Нику.

Тётя Зина повела датчик ниже, остановила, сощурилась на экран. Потом широко улыбнулась, повернулась к нам обоим и положила свободную руку Нике на колено.

— Ну что, ребятки. Готовы узнать пол ребёночка?

Глава 3

— Мальчик у вас, — сказала тётя Зина. — Вон, полюбуйтесь, ничего не стесняется. Боевой парнишка.

Ника выдохнула и крепко сжала мою руку, глаза у неё были мокрые, она даже не думала это скрывать.

— Мальчик, — повторила она. — Илья. Мальчик.

— Слышу, — сказал я.

Больше у меня слов не нашлось. Сын. У меня будет сын. Я знал вероятности, я лекарь, я две жизни считал вероятности, и вот одна из них лежала на экране, толкалась пяткой и ничего не стеснялась.

И тут прорвало Фырка.

Три месяца молчания, утиного шантажа, застегнутого рта вышли из бурундука одним залпом. Он подпрыгнул на мониторе так, что экран качнулся на кронштейне, и заорал на весь кабинет, благо слышали его только двое из четверых:

— Да я знал! Я с первого дня знал! У него аура синяя, тут и смотреть нечего было! А вы мне, датчик, датчик! Три месяца датчика ждали! Да я ему уже мысленно колыбельные подобрал, четыре штуки, одну про орехи! С вас утка, Разумовские! Две утки! Прямо сегодня, и не вздумайте торговаться, я всё выстрадал честно!

— И заметь! — бурундук перегнулся с монитора, тыча лапой в экран. — Кулак показывает! Это он мне, я считаю. Мы договоримся, боец, у меня к тебе уже список тем, орехи, справедливость, устройство мира. Расти давай!

— Что ты там шипишь себе под нос, Илья Григорьевич? — тётя Зина покосилась на меня, не отрываясь от датчика.

— Радуюсь, — сказал я честно.

— Правильно делаете. Такому и радоваться, — она пощёлкала кнопками, и сбоку аппарата зажужжал принтер. — Сейчас я вам его на память отпечатаю. Первое фото, между прочим, цените.

— Зинаида Павловна, — Ника приподнялась на локте, — а точно? Ну, то есть… точно-точно?

— Золотце, — тётя Зина посмотрела на неё, — я в этом кабинете определила пол четырём тысячам человек. Ошиблась один раз, в восемьдесят девятом, и тот потом сам передумал, я считаю. Точно. Мальчик, и характер уже виден, датчик ему надоел, отворачивается. Весь в отца, тому тоже вечно некогда.

Термобумага выползла тёплой. На ней стояло зернистое серое пятно, в котором посторонний человек не разобрал бы ничего, а родитель безошибочно видел голову, спину и поднятый к лицу кулак. Я взял снимок за края и поймал себя на том, что держу его бережнее, чем держал сегодня зажим на печёночной ножке.

— Спасибо, тётя Зина, — сказала Ника, поднимаясь и одёргивая свитер.

— Идите уже, — тётя Зина махнула на нас рукой, но глаза у неё улыбались. — И это. Илья Григорьевич. Вы там начальник или кто. Отпуск ей с тридцатой недели, и без разговоров.

— Есть отпуск с тридцатой недели, — сказал я.

До машины через больничный двор было двести метров, и на этих двухстах метрах Ника успела перебрать половину святцев.

— Может, Артём? — она загибала пальцы на ходу. — Нет. Один Артём у нас уже есть, за операционным столом запутаетесь, кто кому «подъём давления». Михаил? Миша Разумовский. Звучит. Или Александр?

— Александров в этой стране и без нас достаточно, — сказал я. — Начиная с самого верха.

— Тоже верно, — она посмеялась и посмотрела на меня сбоку, осторожно, и я по этому взгляду понял, что следующая фраза у неё заготовлена и она примеряется. — А если… в честь кого-то из старших? Так делают. Родовое имя, память.

Меня передернуло изнутри, коротко, и я удержал это, на лицо оно не вышло. Родовые имена. Память. У моего сына по отцовской линии память лежала во втором корпусе под простынёй, пока её не увезли, и оставила по себе подвал, лампу и таблицы совместимости. Дед по отцу. Нет уж.

— Никаких родовых имён, — сказал я мягко, но так, что мягкость никого не обманула. — Ни по одной линии. Пусть у парня будет своя история, чистая, с первой страницы. Без нашего багажа.

У парня будет фамилия Разумовский, и это правильная фамилия. Всё остальное из наследства я предпочел бы оставить в архиве, на дальней полке, под грифом, рядом с одним черновиком. Имя — первое, что человек получает чистым. Пусть хоть оно будет без истории.

Ника посмотрела на меня ещё секунду и кивнула. Она знала мой багаж не весь, но главные вещи в нём она знала, и давить не стала. За это я её и люблю, вторая причина за день.

— Тогда думаем дальше, — сказала она. — Спокойно. Время есть.

— Зачем думать? — Фырк на плече встрепенулся, учуяв вакансию советника. — Всё же очевидно. Назовите Добрыней! Мужественно, надёжно, духи одобрят. Или вот, Иннокентий! Звучит-то как: «Иннокентий Ильич, не извольте плакать, кушать подано». Сразу уважение, сразу вес!

— Фырк.

— Что «Фырк»? Я, между прочим, единственный в этой семье, кто его уже три месяца знает лично. У меня преимущественное право голоса.

— У тебя преимущественное право на утку, — сказала Ника. — Не путай полномочия.

— Ладно, — Фырк сменил тактику. — Не Иннокентий. Тогда компромисс, пусть будет два имени, как у знатных. Одно ваше, любое, не жалко. Второе моё, совещательное. Я предлагаю Орех.

— Совещательное имя Орех, — повторила Ника. — Разумовский, ты это слышишь?

— Слышу. Фырк, у людей не бывает совещательных имён.

— У людей много чего не бывает, а потом смотришь, завели, — сказал бурундук философски.

Дальше он хотел развить мысль, вспомнил про вечер, про духовку и про то, что уток обещано две, и стратегически промолчал.

С именем мы решили не торопиться. До весны было время.

Обои с жирафами легли ровно.

Клеил я их в два вечера, по всем правилам, с отвесом и прикаткой, и жирафы теперь шли по стене детской ровными рядами, жёлтые, длинношеие, числом сорок два на четырёх стенах, я посчитал, пока сохли. Сегодня оставался бортик.

Я сидел