Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

в воду, очертания были человеческими только наполовину, плечи, руки, посадка головы, а дальше начиналось другое, текучее, и под кожей, если это была кожа, ходили медленные кольца.

Я поднял Сонар и направил его за черту, на фигуру. Сонар доходил до фигуры и возвращался, не прочитав ни строки. Существо на берегу было сильнее моего дара, дар это понимал.

Фырк у моей шеи сжался в комок и тонко зашипел, на одной ноте:

— Это он… Двуногий, это он. Обвинитель. С Луны.

Сколько мы простояли так, я не считал. Река шла под льдом со своим глухим звуком, и больше во всём мире ничего не звучало. Я подумал, что в живой ночи такой тишины не бывает.

Фигура не двигалась к куполу. Потом голова её поднялась, и на меня посмотрели изумрудные глаза, с ровным глубоким свечением, голова склонилась в вежливом, глубоком поклоне.

— Здравствуй, Лукумон, — сказал Змей.

Глава 4

— Здравствуй, Лукумон, — повторил Змей, я не ответил.

Молчание его не смутило. Он возвышался на своем двухметровом туловище за золотой чертой, спокойный, вертикальный, лунный свет по-прежнему уходил в него без остатка, голос его шёл ровно и вежливо.

— Прошу прощения за визит в столь поздний час. Я знаю, что у смертных ночь отведена сну, и ценю, что ты вышел. Прими мои поздравления, лекарь. Сын. Дом у реки. Купол первородной работы над крышей за который я не могу пройти, лучший из виденных мной за последнюю тысячу лет. Пакт, восстановленный не в последнюю очередь твоими руками. За один неполный год смертной жизни это внушительный список, даже по нашим меркам.

— Спасибо, — сказал я, потому что молчать дальше было бессмысленно, а грубить существу его лет глупо.

— Дом ты выбрал верно, — продолжал Змей, — река, тишина. Прежняя ваша квартира в городе была шумной, окна на перекресток, я понимаю, почему ушли. И детское крыло при клинике, верное решение. Утверждено, если не ошибаюсь, вчера утром, до планёрки. Барон был настойчив, ты был прав, что настоял на названии. Имя основателя на фасаде старит здание.

Он говорил это тоном человека, листающего светскую хронику, хроникой была моя жизнь. Квартира с окнами на перекрёсток. Вчерашний бюджет, утверждённый до планёрки, о котором знали я, барон и бухгалтерия.

Пол ребёнка, который с утра узнали я и моя жена. Для существа за чертой купола в моей жизни не было закрытых дверей, оно сообщало мне это, не повышая голоса, между двумя любезностями.

Из всего перечисленного одно слово легло тяжелее прочих. Купол, клиника, квартира, это были вещи, про них пусть знает кто угодно. Слово «сын» в устах этого существа было не вещью, и я запретил себе показывать, что услышал его отдельно. Показывать было нельзя. Я чувствовал это ясно, покажешь, что болит, туда и нажмут.

Фырк молчал.

Вот что было хуже всего. Бурундук, который на лунном суде орал на этого змея с арены, который хамил Старейшинам в лицо и остался жив, сейчас сидел у меня на плече, вжавшись в шею, вцепившись когтями в куртку не издавал ни звука. Я чувствовал, как часто он дышит.

— Ты молчишь, — отметил Змей без упрёка. — Разумно. Смертные твоего склада молчат, когда считают. Считай, лекарь, я не тороплю. Ночь длинная, а я терпелив, моё терпение старше вашей письменности.

Я считал. Купол он видел и назвал первородным с одного взгляда. Про близнецов в Пекине не сказал ни слова, он выбирал, что называть, его список был составлен заранее. Ничего случайного в этом существе не было.

— Впрочем, — сказал Змей, — я отвлёкся. Светские беседы не мой жанр, я слишком стар для них. Позволь перейти к делу, ради которого я проделал этот путь. Для начала задам несколько вопросов, — прищурился Змей. — Ты вправе не отвечать.

— Спрашивай.

— Как ощущается возвращенный дар, лекарь?

Вопрос лёг без нажима, был он из тех, которые задают, перед чем-то большим.

— Жалоб нет.

— Рад слышать. Столько времени пустоты, долгий срок даже для терпеливых. Скажи, на всё ли хватает сил? Операции, канал с духом, купол ты тоже питал своей каплей. Расход у тебя немалый.

— Хватает.

Фырк на плече впился когтями глубже. Я стоял и понимал, что каждый мой ответ куда-то ложится, в какую-то графу, которой я не вижу, и что моя односложность, не защита.

— Хватает, — повторил он. — А скажи мне, Лукумон, последнее. Хотел бы ты большего?

— Нет.

— Так быстро, — заметил Змей. — Люди обычно думают над этим вопросом. Некоторые, всю жизнь.

— Мне хватает моей. Я ответил на твои вопросы? Теперь мой вопрос, — сказал я. — Один. Зачем тебе это, Обвинитель? Мой дар, расход, аппетит. Для какой цели эти вопросы?

— Хороший вопрос, — Змей наклонил голову, отдавая должное. — Ты задал его на шестой минуте разговора, большинство вовсе не спрашивает. Ответа не будет, лекарь, не потому, что я скрываю, а потому, что ты не поймёшь масштаба. А я не люблю, когда мои слова понимают меньше, чем сказано. Считай это переписью. Ты знаешь толк в переписях, если я верно читал минувший год.

Я ждал продолжения.

Условий, предложения, угрозы, чего угодно, что придало бы этому разговору форму и дно. Разговоры с сильными всегда имеют дно, я стоял в таких разговорах не раз, с Императором, Радуловым, Советом, и всегда рано или поздно на дне обнаруживалось, зачем всё было.

Здесь дна не было. Змей задал три вопроса, получил три ответа по одному слову и, судя по всему, получил то, за чем приходил.

— Ответил, — сказал он. — Благодарю за прямоту, она нынче редкость в обоих мирах. Не смею больше красть твой сон, лекарь. Доброй ночи, Лукумон. Дому — стоять, сыну — расти.

Он склонил голову в том же безупречном поклоне, отполз назад, потом еще, и вошёл в реку. Просто продолжил движение туда, где начиналась чёрная вода, и ушёл в неё, пока вода сомкнулась над головой.

Всплеска не было. Кругов тоже, лёд у кромки даже не качнулся.

Фырк на плече разжал когти только через некоторое время после того, как вода сомкнулась. Ещё через мгновенье он длинно выдохнул, со всхлипом.

Я стоял на берегу и смотрел на чёрную воду, ровную, как стекло, и холод, который я чувствовал, шёл не от ночи. За две жизни меня пытались