Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Глава 5

Распечатки были тёплые, из принтера. Я взял их у Зиновьевой, отошёл к столу под лампу и стал читать.

Листов было два, кровь и моча, оба с утренней маркировкой, внизу подпись лаборанта и вторая, её собственная. Зиновьева перепроверяла всё, что касалось своих. Цифры я увидел с первого взгляда и всё равно прошёл по колонкам ещё раз, сверху вниз. Цифрам такого рода положено давать шанс оказаться опечаткой.

Но её не было.

Гемоглобин сто четыре.

Месяц назад на плановом заборе стояло сто семнадцать. Эритроциты и гематокрит сползли следом, ровно настолько, насколько им положено сползать за компанию с гемоглобином, картина вышла согласованная, лаборатория тут ни при чём.

Второй лист. Белок в моче ноль тридцать три грамма на литр. Месяц назад в этой графе стоял прочерк.

На её сроке кровь разводится, объём плазмы растёт быстрее эритроцитов, и гемоглобин у беременных проседает, это физиология.

Сто семнадцать укладывалось в норму. Сто четыре выпадало из коридора, и выпадало с динамикой, тринадцать единиц за месяц.

Белок допускал несколько объяснений, погрешность сбора, инфекция мочевых путей, дебют преэклампсии. Первые два лечатся просто, третье на её сроке означает счёт на недели. По отдельности каждая цифра тянула на «понаблюдать».

Вместе они тянули на «ищите причину», и обе принадлежали моей жене.

Семён поднял с пола укатившийся моток пролена и держал его двумя руками, как держат вещь, которую некуда деть. Лена убрала руку с кольцом в карман халата. Шипа на подоконнике поднялась, села столбиком и смотрела на меня, забыв про цветочные горшки.

— Так, — сказал я спокойным голосом. — Гемоглобин сто четыре, месяц назад было сто семнадцать. Белок ноль тридцать три, раньше прочерк. Давление она меряет сама, утром и вечером, ведёт дневник, вечером посмотрю. Для двадцать четвёртой недели это жёлтый уровень, коллеги. Контроль и поиск причины. До красного здесь далеко.

— Преаналитика, — Зиновьева говорила так же спокойно. — Был утренний забор, в регистратуре основного корпуса, до моей лаборатории пробирка ехала через тоннель. Могла постоять в тепле. Завтра с утра пересдадим у меня, натощак, кровь приму сама. Исключим ошибку.

— Согласен. Пересдадим.

Мы посмотрели друг на друга поверх распечаток. В её лаборатории пробирки не стоят в тепле, за этим она следит лично, и любой намёк на гемолиз ушёл бы в бланк отдельной строкой. Она это знала. Разговор о преаналитике мы вели для Семёна и Лены, которым завтра с утра работать, и свои реплики оба отыграли чисто.

Ждать утра я при этом не собирался. Дома у меня были руки, Сонар и жена, которая прочтёт эти листы сама и быстрее меня задаст главный вопрос.

— Семён, — сказал я, складывая распечатки вдвое. — Что по вечернему обходу?

— Всё штатно, — Семён отмер. — Бадда-Киари стабилен, по дренажу серозное, объём падает. Аддисона с утра ждём кортизол и АКТГ, забор до девяти, как ты велел.

— Хорошо. Завтра доложишь на планёрке.

Он кивнул и замолчал. Моток пролена он так и держал в руках. Лена стояла рядом, смотрела на меня и тоже молчала, от сцены, на которую я вошёл десять минут назад, в ординаторской не осталось следа. Кольцо из синей нити лежало у неё в кармане, доставать его при мне она больше не стала.

Я убрал распечатки во внутренний карман и снял куртку с вешалки.

— Саша. Спасибо, что принесла сама.

— Позвоните вечером, — сказала Зиновьева. — В любое время. Я сегодня в лаборатории допоздна, реактивы принимаю.

Реактивы она приняла бы за полчаса, остальное время она собиралась ждать моего звонка. Я кивнул и вышел.

До дома было двадцать минут дороги, и на этих двадцати минутах я разложил по порядку всё, что скажу. Врать Нике было бессмысленно, она фельдшер, фальшь в голосе она ловит с полуслова, на слове «всё хорошо» ловит вдвое быстрее. Говорить я собирался так, как говорил бы коллеге, цифрами, по порядку.

Свет в кухонном окне я увидел от калитки.

Дверь Ника открыла мне навстречу, я ещё шёл по дорожке. Она стояла в проёме, в домашнем, со стаканом воды в руке, и посмотрела мне в лицо один раз.

— Говори, — сказала она. — С порога. Ты идёшь, как на доклад, я твои шаги давно выучила.

Мы прошли на кухню. Я выложил распечатки на стол, разгладил ладонью и сел напротив. Тысячи раз я садился так перед пациентами, только теперь по ту сторону стола сидела моя жена, мои руки остались лежать на коленях.

— Цифрами, — предупредила она. — Без твоего «в целом картина спокойная».

— Цифрами. Гемоглобин сто четыре, месяц назад был сто семнадцать. Белок в моче ноль тридцать три, месяц назад прочерк. Что это значит, анемия лёгкой степени с плохой динамикой плюс белок, которого быть не должно. Чего это пока не значит, преэклампсии. Для неё нужны давление и отёки. Неси дневник.

Дневник она вела разборчиво без пропусков, старая школа карт вызовов. Утренние цифры шли столбиком, сто восемнадцать на семьдесят шесть, сто двадцать на семьдесят восемь, неделя к неделе, ровно.

Последние две строки, сто двадцать четыре на восемьдесят вчера, сто двадцать шесть на восемьдесят два сегодня утром.

— Ползёт, — сказала Ника раньше меня. Она смотрела в свою же тетрадь через стол, вверх ногами, и читала её так же свободно. — Немного, но ползёт. И вот ещё.

Она покрутила обручальное кольцо на пальце. Кольцо шло туго.

— Со вчера, — сказала она. — Я думала, солёного наелась. Огурцы эти. А это, выходит, третья графа в твой список.

— Записываем третьей, — я закрыл тетрадь. — Дальше так. Завтра с утра пересдаём кровь у Зиновьевой, она примет сама. И делаем УЗИ, вне всяких очередей. Это план на завтра.

— А на сегодня? — Ника смотрела на меня. — Ты двадцать минут ехал со скоростью, за которую лишают прав. Явно не затем, чтобы лечь спать до завтра. Ты хочешь посмотреть.

— Хочу посмотреть.

— Знаю. Я сама хотела просить. — Она поставила стакан. — Уговор отменяется. Тот, который «всё как у людей». Мне страшно, Илюш. Смотри всем, что у тебя есть. Только не ври мне потом, ладно? Что увидишь, то и скажешь. Даже если увидишь плохое.

— Что увижу, то и скажу.

Мы перешли в гостиную. Ника легла на диван, подняла свитер