Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Он положил карту, снял очки и посмотрел на нас троих по очереди, на Нику дольше всех.

— И кладём её. Сегодня, сейчас, до всякого УЗИ. Палата в Центре, наблюдение, режим.

— Игорь Степанович… — начала Ника.

— На всякий случай, — сказал Шаповалов.

Да он переживал больше меня. Но его я в этом не винил. Он сильно привязался к Нике, пока мы с командой справлялись с эпидемией. В целом, он сказал тоже самое, что хотел сказать и я.

И эта его фраза была из тех, что говорят родственникам в коридоре, и все четверо присутствующих знали её настоящий перевод, я не понимаю, что происходит, и хочу, чтобы это непонятное происходило в двух этажах от реанимации. Зиновьева смотрела в свои бланки. Ника перевела взгляд с Шаповалова на меня, ища во мне возражение, их не нашла.

— Кладете, значит, — сказала она. — Здорового человека. С анализами чуть хуже среднего.

— Тебя, Никуш, я в прошлый раз сторожил три недели, — Шаповалов надел очки обратно. — И ничего, сработались. Палату дам с окном. И нарды принесу, за мной реванш, ты меня в том боксе разорила подчистую.

— Вы жульничали.

— Я применял опыт, — с достоинством сказал Шаповалов. — Собирайся.

— Только положим в Центр, — сказал я. Возражений на этот счет не было.

Зиновьева унесла кровь на расширенную панель, неся штатив сама. Шаповалов ушёл в тоннель за тётей Зиной, на ходу распоряжаясь в телефон насчёт своей пациентки. Постовая сестра второго этажа получила Нику под подпись, и по её лицу было видно, что подпись весит больше любой другой за месяц.

Ника переоделась в больничное, села на кровать в палате и оглядела стены.

— Халат хоть в этот раз мой размер, — сказала она. — Прогресс.

Фырк въехал в палату у неё на плече, спрыгнул на подоконник, прошёлся по нему из конца в конец, как принимающий пост караульный, и уселся посередине. Днём он теперь состоял при ней, это было решено мной ещё позавчера и не обсуждалось.

— УЗИ в одиннадцать, — сказал я от двери. — Тётя Зина придёт сюда, но посмотрит нашим аппаратом. Я в десять тридцать встаю к столу, а к твоему УЗИ освобожусь.

— Иди работай, начальник, — сказала Ника. — Мы тут с бурундуком покараулим друг друга.

Я вышел и прикрыл дверь. По коридору второго этажа, навстречу мне, санитарка уже несла в седьмую палату графин и стакан, и весь этаж, судя по скорости этого графина, знал, кто лежит за дверью.

До подачи моего пациента в операционную оставалось пятьдесят минут.

К оперблоку я пришёл переодетый, в хирургическом, за двадцать минут до подачи. Потом долго мылся щёткой, от кончиков пальцев до локтя. За это время я успел оставить за дверями всё, что не касалось стола.

Пациента звали Павел Кузьмич, шестьдесят три года, сорок лет за рулём автобуса, сто сорок килограммов веса и опухоль антрального отдела желудка, найденная месяц назад на гастроскопии по поводу «изжоги, которая надоела».

Предстояла дистальная резекция. По анестезиологической части этот человек был сложнее, чем по моей, шея короткая, подбородок уходит в грудь, рот открывается на два пальца, во сне дыхание с остановками. Артём готовил его к этому дню два дня.

Когда я вошёл в операционную, самое тонкое уже шло.

Павел Кузьмич полусидел на столе с приподнятым изголовьем, в сознании, глотка и корень языка у него были обезболены местно, лёгкая седация делала его спокойным и разговорчивым, и Артём вёл фиброскоп, разговаривая с ним ровным голосом человека, у которого впереди отпуск.

— Дышим носом, Павел Кузьмич, — говорил Артем, — спокойно, вот так… Сейчас будет ощущение, что в горле крошка. Это трубочка. Глотать не надо, дышим… Молодец. Идёт хорошо.

На экране фиброскопа прошли голосовые связки, трахея открылась светлыми кольцами, трубка сошла по фиброскопу вниз, встала, манжета раздулась. Артём подключил контур, посмотрел на капнограф, дождался ровной кривой, выслушал оба лёгких и только после этого кивнул анестезистке.

— Трубка стоит, подтверждена. Пропофол.

Павел Кузьмич уснул уже с защищёнными дыхательными путями, и последнее, что он сказал, было «а не страшно оказалось». Артём поднял изголовье до оговорённых двадцати градусов и посмотрел на меня поверх ширмы.

— Двадцать градусов, как заказывал. Забирай пациента.

Скальпель лёг мне в пальцы, и всё постороннее выключилось. Так это работало у меня две жизни подряд, без усилия и команды. Ника, палата с окном, серые распечатки, ночной берег, всё это осталось за дверями операционной, а передо мной были кожа, разметка доступа и семь сантиметров подкожного жира, через которые предстояло дойти до желудка.

Шли по плану. Доступ я построил от Артёмовых двадцати градусов, печень отвели широкой лопаткой, большой сальник разделили по бессосудистой зоне.

Сонар шёл у меня впереди инструмента на сантиметр, отмечая сосуды, которых в ране ещё не было видно, и я в который раз отметил про себя, насколько это нечестно по отношению ко мне прежнему.

Правую желудочную перевязали, левую клипировали у основания, двенадцатиперстную прошили аппаратом. Кровопотеря к середине операции не дотягивала до ста миллилитров.

— Давление сто двадцать на семьдесят пять, — сказал Артём. — Сатурация девяносто девять. На твоих двадцати градусах он дышит лучше, чем дома. Работай спокойно.

— Принял.

На этапе анастомоза, пока ассистент перекладывал ретрактор, я на секунду поднял Сонар к самому себе. Свой астральный фон, Искра, канал с Фырком, всё стояло ровно, канал тянулся через два этажа к седьмой палате и был спокоен. Проверка прошла мгновенно, никто её не заметил. Контроль был при мне, я вернулся к анастомозу.

Шов пошёл ряд за рядом, задняя губа, передняя, проба на герметичность. К концу второго часа опухоль лежала в лотке с чистыми краями, анастомоз держал, дренаж встал на место.

— Заканчиваю, — сказал я. — Кожу шьёт Пётр. Павла Кузьмича в реанимацию на сутки, монитор, как договаривались.

— Уже туда звоню, — Артём выглянул из-за ширмы, стянул с лица маску и посмотрел на меня. — Слушай. Умеешь ты собраться. Я утром думал, будешь сегодня потерянный, весь Центр уже знает, готовился тебя страховать. А ты отработал, как машина. Два часа десять, кровопотеря стакан. Даже завидно.

— Машина сейчас пойдёт узнавать, что с её женой, — сказал я.

Перчатки я стянул и бросил в лоток, за ними шапочку. Ника,