"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Потом он пошёл ко мне.

Он вошёл в выгородку, не постучав, закрыл за собой дверь, и я в первую секунду обрадовался, что он закрыл дверь.

— Петь.

— Садись.

— Не буду садиться. — Он стоял у двери. — Ты это написал?

— Я.

— Сам?

— Сам.

Он помолчал.

— А чего ты мне не сказал?

Вот этого вопроса я не ожидал.

Я ожидал крика, мата, «ты сволочь», «я тебя тринадцать лет», — а он спросил, почему я ему не сказал.

— Что не сказал?

— Что напишешь. — Мишка смотрел на меня. — Ты бы мне сказал вчера: Мишк, я пишу, деваться некуда. Я бы понял.

— Мишк, я…

— Ты бы мне сказал, — повторил он. — А я утром пришёл и с доски прочитал. Как все.

Он был прав.

Он был прав целиком и полностью, и это было единственное во всей истории, в чём я был кругом виноват.

Всё остальное я сделал правильно.

Отстранить его было надо. Оформить было надо, потому что акт был написан и лежал. Выговор был по делу, потому что человек полез рукой под работающий трактор при восьми свидетелях, и если бы ему в тот день оторвало руку, то виноват был бы я, и правильно был бы виноват.

А вот сказать ему накануне я мог.

Я мог зайти к Дудникам в девять вечера, найти его и сказать: так и так, я пишу. Это заняло бы двадцать минут и ничего бы не изменило по существу.

Я этого не сделал.

Не сделал я этого потому, что мне было неловко, и потому, что я не знал, как это говорить, и потому, что писать приказ и одновременно предупреждать о нём — это, если честно, две разные роли, а я в тот момент не умел ни одной.

— Мишк. Виноват.

Он посмотрел на меня.

— Ладно.

И вышел.

Дальше было то, чего я боялся больше всего.

Ничего не было.

Мишка не устроил скандала, не запил дальше, не стал рассказывать по селу, какая я сволочь, и не перестал со мной здороваться.

Он вышел в субботу и работал.

Он вышел в понедельник после Октябрьских и работал. Он доделал гусеницу. Он через неделю привёз мне заявку на пальцы к жатке, оформленную по всем правилам, чего от него никто никогда не требовал.

И перестал ко мне подходить.

Раньше он подходил ко мне за смену раз восемь: сказать что-нибудь, спросить ерунду, рассказать про медведя, попросить ключ, поделиться версией про то, кому дадут дом.

Теперь он подходил, когда было надо по работе.

Подойдёт, скажет, что нужно, выслушает ответ и отойдёт.

Так оно и пошло.

Про то, чего мне это стоило, надо сказать отдельно, потому что я в тот ноябрь этого не понял.

Понял я это позже, зимой.

Мишка Загорулько был единственным человеком в этом селе, с которым я разговаривал просто так.

Не по делу, не за столом, не потому, что надо.

С матерью я разговаривал как сын — то есть отвечал. С Людкой — как жених, и это оказалось совсем не то же самое, что разговаривать. С Семёнычем я молчал, и это было хорошо, но это было молчание. С Зиной — про цифры. С Веником — объясняя.

А с Мишкой я болтал.

Про медведя, про то, кто на ком женится, про то, что Гнидин опять орёт, про рыбу, про его версию, что Дробот не пьёт, потому что «видно».

Ни одного из этих разговоров нельзя пересказать.

В них ничего не было, и именно поэтому они были нужны, и я к тридцати одному году в первой жизни точно так же растерял всех, с кем можно было болтать ни о чём, и в шестьдесят восемь у меня таких не осталось вообще.

Я это уже проходил.

Второй раз это заняло у меня четыре дня.

Пашка в ту пятницу подошёл ко мне сам.

Подошёл он вечером, когда все уже расходились, потоптался и спросил:

— Дядь Петь. А дядю Мишу теперь уволят?

— Нет.

— А выговор — это надолго?

— Год. Потом снимут.

Пашка подумал.

— А он на вас злой?

— Не знаю.

— Он не злой, — сообщил Пашка. — Он сегодня Клюеву объяснял, что вы правильно написали.

Я поднял голову.

— Прямо так?

— Ага. Клюев ему: «Лыткин тебя сдал», а он: «Он правильно написал, я сам виноват».

Пашка помялся ещё.

— И потом ушёл, — добавил он.

Вот это и было самое паршивое.

Он не считал меня сволочью. Он был со мной согласен. Он, если разобраться, вёл себя ровно так, как должен вести себя взрослый мужик, которого справедливо наказали.

И перестал ко мне подходить.

Если бы он на меня орал, я бы знал, что делать. Если бы он меня возненавидел, я бы это как-то пережил и мы бы, может, помирились к Новому году.

А тут не с чем было мириться.