"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

В пятницу вечером Ганин принёс мне копию акта.

Он принёс её без всякой надобности — акт ушёл Сомову и в дело, — и положил на стол.

— Зачем?

— Вам полезно иметь. Если будут вопросы.

Я взял.

Акт был на полутора страницах, и в нём было всё: время, место, свидетели, характер нарушения, ссылка на пункт инструкции.

И в конце, отдельным абзацем, вывод.

«Работник Загорулько М. П. проходил вводный и повторный инструктаж по технике безопасности, что подтверждается журналом. При проведении инструктажа 27.06.1983 указанным работником публично сообщалось об очистке рабочих органов комбайна рукой на ходу. Мер по данному сообщению принято не было».

Я прочитал это трижды.

Двадцать седьмого июня, в дождь, в красном уголке мастерской, Мишка встал, показал залу пятерню и объявил: «Вот. Крючок. Универсальный».

И уголок лёг.

И лёг весь, включая Сомова, включая Прохорова, включая деда Мещерякова, — и не смеялся один я, и я в тот день сидел и думал про журнал в коленкоровой обложке.

А Ганин это записал.

Он записал это тогда же, при всех, спросив, сколько раз, и получив ответ «всегда», и записал он это не в журнал, а отдельно — потому что в журнале такое не предусмотрено.

И четыре месяца оно у него лежало.

— Эдуард.

— Да?

— Ты это в июне записал.

— Двадцать седьмого июня.

— И оно у тебя лежало.

— Лежало.

Он поправил очки.

— Я вам тогда говорил, — напомнил Ганин, — что запись без принятых мер хуже, чем отсутствие записи.

— Не говорил.

— Значит, думал.

Домой я шёл в темноте.

Четвёртое ноября, пятница, до Октябрьских три дня, и в селе уже пахло праздником: топили бани, у клуба Пыжов с кем-то вешал полотнище.

Я нёс в кармане копию акта.

В том же кармане, где неделю назад лежала рекомендация Лапина.

Я шёл и думал не про Мишку и не про приказ.

Я думал про то, что двадцать седьмого июня в красном уголке сидело двадцать пять человек, и все двадцать пять слышали это его «всегда», и все двадцать пять засмеялись.

И один из них четыре месяца назад это записал.

И один — я — четыре месяца назад сидел и думал про то, что инструктаж защищает не человека, а от человека, и что руку всё равно сунут, потому что так быстрее.

И оба мы оказались правы.

Только он свою правоту записал, а я свою подумал.

Дома горел свет.

Я вошёл, разделся в сенях и остановился, потому что за столом сидели двое.

Мать и Людка.

Они не разговаривали. Они просто сидели за столом друг напротив друга, и на столе ничего не было, кроме лампы.

— Мам?

Мать подняла голову.

— Пришёл. — Она встала. — Ну, я к корове.

И вышла.

Вышла она в шесть часов вечера, когда до дойки было ещё полтора часа, и в телогрейке, накинутой поверх домашнего.

Людка сидела.

— Здравствуй.

— Садись, — сказала Людка. — Разговор есть.

Глава 24

Я сел напротив.

Лампа стояла между нами, и Людка сидела спиной к окну, и лицо у неё было в тени.

— Свадьбу переносим на двадцать шестое.

— На двадцать шестое?

— На двадцать шестое ноября. Суббота.

Я сидел и соображал.

Соображал я секунды три, и за эти три секунды успел проделать всю арифметику: двенадцатое отпадает, потому что одиннадцатого и двенадцатого я в райцентре, значит ближайшая суббота девятнадцатое, но девятнадцатого не выйдет, потому что мясо и потому что за неделю не соберёшь, значит двадцать шестое.

Всё сходилось.

— Ну хорошо.

Людка молчала.

— А кто решил-то? — спросил я.

— Мама. С Марфой Ивановной.

— А когда?

— Сегодня.

Она сидела очень прямо, положив руки на стол.

— Мне Клавдия сказала. В час дня. Мама к ней заходила утром, а Клавдия мне.

Тут надо объяснить про курсы.

В среду, второго числа, Гаврилыч дал мне бумагу.

Бумага была из района: районный семинар-совещание бригадиров комплексных бригад, одиннадцатого и двенадцатого ноября, в райцентре, с выездом накануне, явка обязательна для вновь назначенных.

Я прочитал и убрал в карман.

Дальше я сделал ровно четыре вещи.

Сказал Сомову. Сказал Лобанову, потому что надо было договориться, кто останется за меня. Записал в тетрадь. И вечером обмолвился матери, между делом, за ужином.

Матери это прозвучало так: «Одиннадцатого-двенадцатого в райцентр, на учёбу».

Она положила ложку и посмотрела на меня.

— А двенадцатого что?

— Что двенадцатого?

— Петя.

И тут я вспомнил.

Вспомнил я в этот момент, что двенадцатое — это суббота, и что двенадцатого у меня свадьба, и что я это забыл начисто на двое суток.

Не отложил, не отодвинул, не решил не думать.

Забыл.

— А. Ну да.

Мать смотрела на меня.