"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Я стал объяснять.

— Люд, я в шесть вышел, честное слово. Меня Клюев перехватил, потом Гнидин, потом Мокеиха с ведром…

— Я знаю.

— Что знаешь?

— Что тебя Клюев перехватил. Мне Клавдия в семь донесла, она мимо шла и видела, как вы стоите.

Она села за стол.

— Садись.

Я сел, и она подвинула ко мне листок.

Обыкновенный листок из тетради в клетку, сложенный вдвое.

— Что это?

— Посмотри.

Я развернул.

Это был список чисел, написанных в столбик её почерком — крупным, круглым, каким пишут в сельпо накладные.

Числа шли подряд, с интервалами.

'Авг.: 3, 7, 14, 21, 27.

Сент.: 4, 11, 18, 25.

Окт.: 2, 9, 16, 22, 29.

Ноябрь: 4′.

И внизу, отдельно, обведённое: «15».

— Что это? — спросил я ещё раз.

— Это дни, когда мы виделись. С первого августа.

Я смотрел на этот листок.

Пятнадцать дат за три месяца с лишним.

Из них четыре — это август, когда была уборка. Из них двадцать девятое октября — это когда мы разошлись боком в сенях у Дроботов и она спросила, ел ли я.

Из них четвёртое ноября — это вчера.

— Ты считала.

— Считала.

— Зачем?

— Не знаю. В сентябре начала. Я сначала просто отмечала, чтоб не путаться. Потом стала считать.

Она забрала листок обратно.

— Пятнадцать раз за девяносто шесть дней. — Из них восемь по пять минут: в сельпо, на улице, в сенях. По-настоящему — семь.

— Люд, была уборка.

— Была, — согласилась она. — А теперь нет.

Она сложила листок.

— Уборка кончилась третьего октября. — С третьего октября по сегодня — тридцать три дня. Из них ты у меня был четыре раза. Четыре, Петь. Без уборки.

Я молчал.

— Я не считаю тебя виноватым. Ты бригадир. У тебя ремонт, у тебя план, у тебя Мишка, у тебя курсы, у тебя партия. Ты не гуляешь и не пьёшь. Я всё это знаю.

Потом она заговорила про дом.

— Тебе дом предлагали в пятницу двадцать восьмого.

— Предлагали.

— На две семьи, с четвёртого квартала восемьдесят четвёртого. Половина — Гнидину, половина — тебе.

— Откуда ты…

— Петь. Гнидин на другой день полсела обошёл. Он же счастливый.

Она посмотрела на меня.

— Ты отказался и мне сообщил вечером. Двадцать восьмого, у калитки. И на вопрос, посоветовался ли ты со мной, ответил, что я сама говорила, что привыкну.

— Люд, я тебе объяснил, почему…

— Объяснил. И объяснил правильно, я потом сидела и думала: он прав. Через год, полдома, а у вас пятистенок тёплый. Всё правильно.

Она замолчала на секунду.

— А потом я подумала другое. Я подумала: он не отказался от дома. Он отказался спрашивать.

— Я не понимаю.

И это была правда.

Я сидел за её столом и честно, всерьёз не понимал, чего она от меня хочет: я не пил, не гулял, не бил, работал, отказался от дома по разумным основаниям и собирался жениться через три недели.

Всё, что от меня требовалось, я делал.

— Я знаю, что не понимаешь.

Она встала и подошла к печке — она всегда, когда ей было тяжело, шла к печке, — и постояла там спиной ко мне.

— Петь, я тебе одну вещь скажу. Ты меня дослушай и не перебивай, потому что я это три ночи складывала.

— Слушаю.

— У нас на сватовстве в июле за столом сидели четверо. — Твоя мать, моя мать, ты и Семёныч.

— И что?

— Твоя мать — вдова с семьдесят третьего. Моя мать — вдова с семьдесят шестого. Семёныч один живёт с шестидесятых.

Она повернулась.

— За столом на моём сватовстве не было ни одного живого мужа. — Ни одного, Петь. Я это тогда заметила и всю ночь потом лежала.

— Я мать свою помню. Мне было четырнадцать, когда отец помер. Он не в войну помер и не в аварию. Он на ферме двадцать лет отработал, и в семьдесят четвёртом ему сказали — сердце, и он лёг в больницу на неделю, и вышел, и ещё два года работал, потому что кто ж будет за него. И в семьдесят шестом лёг и не встал.

Она вернулась к столу и села.

— Мать после этого стала такая, какая есть. Ты её знаешь. Она сухая и злая, и все думают, что она такая от природы.

— Люд.

— А я её помню другой.

Выговорила она это очень просто.

— Я её помню, как она смеялась. Мне лет восемь было. Она смеялась так, что на неё оборачивались.

Мы посидели молча.

— И вот я смотрю на тебя, — проговорила она наконец. — Тебе двадцать три года. Ты бригадир. Ты в партию идёшь. Через два года ты будешь не бригадир, а кто-нибудь ещё, потому что тебя будут