"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

— Люд, это ещё…

— Не перебивай. Ты через два года будешь дома шесть вечеров в месяц вместо четырёх. И это не потому, что ты плохой. Это потому, что тебя всё время будут перехватывать у калитки — Клюев с рукавицами, Гнидин с отгулом, Мокеиха с пенсией. И ты будешь останавливаться и разговаривать, потому что отказать нельзя.

Она посмотрела на меня.

— И правильно, что нельзя, — добавила она. — Я не спорю. Я просто говорю, как будет.

— И что?

— И то. Я не хочу вдовой при живом муже жить.

Сказала она это ровно, без слёз и без нажима, и повторять не стала, и объяснять тоже.

Я сидел и молчал.

— Ты сейчас что-нибудь скажешь? — спросила она.

— А что мне сказать?

— Что-нибудь.

И тут я мог бы всё исправить.

Я знаю, что мог. Мне надо было встать, обойти стол и сказать одно из тех слов, которых у нас не говорят, — и она бы, я думаю, осталась. Не потому, что поверила бы, а потому, что ей этого хотелось.

Я перебрал в голове несколько фраз.

Все они были правильные, и все были неправдой, и я это чувствовал так же ясно, как чувствуешь, что у тебя грязные руки.

— Ты права.

Людка закрыла глаза.

Она закрыла их на секунду, и я увидел, как у неё дёрнулось лицо, и это был единственный раз за весь вечер.

— Спасибо.

Дальше пошло деловое.

Это, надо сказать, самая жуткая часть, и я её помню лучше всего.

Мы полчаса разбирали, кому что говорить и что делать со свадьбой.

Решили так: столы вернуть по дворам с понедельника; мясо тётя Нюра оставит себе и продаст Кузнецовым обратно; про причину не объяснять никому, потому что объяснять бесполезно; платье — Тимофеевне, пусть перешивает или как хочет.

Про кольца речи не было, потому что колец мы не покупали.

— Про Октябрьские, — сказала Людка. — Послезавтра. Ты придёшь?

— Куда?

— В клуб. Все придут.

Я подумал.

— Приду.

— Правильно. Не придёшь — хуже.

Сказано это было совершенно спокойно, и я в этот момент понял, что она за эти три ночи продумала всё, включая то, что я буду делать седьмого ноября.

Уходил я в девятом часу.

В сенях она подала мне телогрейку.

Я оделся, и мы постояли, и я взялся за скобу.

— Петь.

— Ну.

— Ты не думай, что ты плохой.

— Я не думаю.

— Ты хороший. Ты правда хороший, и ты будешь хороший бригадир, и председатель из тебя выйдет.

— Не выйдет.

— Выйдет.

Она поправила мне воротник — просто поправила, как поправляют, и это было последнее, что она для меня сделала.

— Иди.

Я вышел.

Она закрыла дверь не сразу — я слышал, как она стоит в сенях, — и закрыла, только когда я дошёл до калитки.

Домой я шёл двести метров.

Тех самых двухсот метров, которые я шёл вчера, провожая её, и по той же самой улице, и дым от бань стоял так же, потому что суббота.

Я шёл и прислушивался к себе.

Прислушивался я честно, всерьёз, изо всех сил — и того, чего я ждал, не было.

Не было тяжести. Не было того, что бывает, когда от тебя уходит женщина, с которой ты собирался прожить жизнь.

Было облегчение.

Оно было маленькое, стыдное, но совершенно отчётливое, и я его почувствовал где-то на середине улицы: как будто с меня сняли рюкзак, который я нёс так долго, что перестал замечать.

Я остановился.

Постоял.

И вот тогда мне стало страшно.

Не оттого, что я её потерял. Оттого, что я её потерял и мне легче.

В той жизни у меня всё было наоборот.

В той жизни я двадцать лет прожил с женщиной, которую не любил, и мы не расстались ни разу, и она умерла раньше меня, и я на её похоронах стоял и думал, что она была хорошая и что мы прожили нормально.

И вот теперь мне двадцать три.

И мне дали второй раз, и я всё сделал по-другому: я дождался, я посватался, я держал слово четырнадцать месяцев.

А кончилось всё быстрее и чище.

Быстрее — потому что она оказалась умнее, чем я в той жизни.

Она посчитала на листке в клетку то, что я в первый раз считал двадцать лет и так и не досчитал.

Мать не спала.

Она сидела за столом, как вчера, и, когда я вошёл, посмотрела мне в лицо и всё поняла раньше, чем я разделся.

— Всё?

— Всё.

Она кивнула.

Она не спросила «почему», не обронила «я так и знала», не стала охать, и это было единственное, за что я в тот вечер был кому-то благодарен.

— Есть будешь?

— Буду.

Она поставила щи, и я стал есть, и ел я много и с аппетитом, и мать сидела напротив и смотрела, как я ем.