"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

За ночь снега насыпало сантиметров пять, и по улице ещё никто не прошёл, и от нашей калитки до угла тянулась ровная нетронутая полоса.

Я постоял на крыльце.

Восьмое ноября, второй день праздника, выходной, снег.

Потом я пошёл в мастерскую.

Пошёл я туда в выходной и в снег, потому что у меня на понедельник были расставлены семнадцать человек, а понедельник был вчера, и всё надо было переделывать заново.

Первые следы на этом снегу были мои.

Глава 27

Смотр назначили на двадцать четвёртое декабря.

Не районный — районный был в феврале, — а свой, кустовой отбор: четыре хозяйства, наше, Новосёлово, Целинное и совхоз «Восход», и от каждого по три-четыре номера, и лучшие едут дальше.

Проводили у нас.

Проводили у нас потому, что клуб у нас был больше и потому, что Пыжов за это бился в райкоме комсомола с октября и добился.

Он ходил счастливый третью неделю.

К декабрю у нас в бригаде всё вошло в зиму.

Зимой в мастерской работают так: приходят к восьми, потому что светло только с девяти, топят, и до обеда все понемногу что-то делают, а после обеда делают уже быстрее, потому что до темноты часа три.

Ремонт шёл плохо.

По плану к первому марта — одиннадцать комбайнов и девять тракторов. К двадцатому декабря у меня в работе было четыре комбайна, из них два раскулаченных на запчасти, и я знал, что эти два я не восстановлю никогда, и в отчёте они у меня стояли как «в ремонте».

Я подписывал этот отчёт каждый месяц.

Первый раз, в ноябре, я его подписывал минут двадцать. В декабре — минуты три. В январе я его подписал не читая.

Мишка со мной не разговаривал.

То есть разговаривал: «здравствуй», «дай ключ», «сделано», — и всё, полтора месяца, и я к этому за полтора месяца привык, и это было хуже всего.

С хором в декабре случился скандал.

Скандал был из-за того, из-за чего в этом клубе случались все скандалы: из-за того, кто в нём хозяин.

Началось с афиши.

Пыжов принёс из райкома бумагу с порядком проведения, и в бумаге было написано, что ответственный за проведение — заведующий сельским клубом, то есть Верка.

Верка стала составлять программу.

Она составила её так, как составляла восемь лет: сначала торжественная часть, потом художественная, в художественной сначала школьники, потом баянист Твердохлеб, потом чтец, потом хор.

Хор она поставила последним.

Нина пришла и заявила, что последним ставить нельзя.

— Почему нельзя?

— Потому что к концу зал шумит. И потому что после чтеца нужен контраст, а у нас первый номер тихий.

— У нас всегда так стояло.

— Вера Николаевна, у нас всегда стоял один номер школьников с барабаном.

Вот с этого и началось.

Спорили они три дня.

Спорили не при мне, но по селу шло всё, потому что клуб — место проходное.

Верка стояла на своём.

Она стояла на том, что она заведующая, что она отвечает по бумаге, что у неё в мае была ревизия, и что если что-нибудь пойдёт не так, то спросят с неё.

Нина стояла на своём.

Она стояла на том, что программа выстроена неправильно, что второй номер провалится, если его поставить после чтеца, и что она четыре года училась и знает, как это делается.

Обе были правы.

Верка была права по должности. Нина была права по существу.

И вот это, между прочим, самая частая конструкция в жизни, и я её к тому декабрю уже нагляделся достаточно, чтобы не иметь никакого мнения.

Кончилось всё восемнадцатого.

Восемнадцатого Верка объявила Нине, что если ей что-то не нравится, то пусть идёт со своим коллективом в мастерскую и там репетирует, а клуб она откроет в день смотра.

Нина ушла.

Репетировали в мастерской.

Шесть дней, с восемнадцатого по двадцать третье, в красном уголке, между стендом «Наши маяки» и ганинскими плакатами.

Я им топил печку.

Топил не из благородства, а потому, что печка в красном уголке моя, и потому, что если её не топить, там к вечеру плюс шесть.

Их было четырнадцать человек.

Дробот ушёл в армию, доярку одну сняли, потому что зима и дойка, зато прибавились двое новых: Пашка Гуров, которого отец опять отправил «чтоб при деле», и, неожиданно, Санька Кузнецов.

Санька пришёл сам, в ноябре.

Пришёл он молча, встал в задний ряд и с тех пор ходил через раз, и никто у него ничего не спрашивал.

Пели без инструмента.

Пианино осталось в клубе, и Нина работала руками и голосом, и к двадцать третьему у них было два номера, из которых один они держали, а второй — нет.

Двадцать третьего вечером Верка пришла в мастерскую.

Я это видел, потому что был у себя в выгородке и слышал, как открылась дверь.

Она вошла в красный уголок.

Они как раз стояли и разбирали второй номер, и Нина остановила их на середине фразы.

Что там было, я слышал через перегородку не целиком.

Я слышал, что говорили негромко, минуты четыре. Потом Верка вышла, прошла мимо моей двери, не заглянув, и ушла.

Через десять минут вышла Нина.