"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Я знал про него всё.

Я знал, что он врёт про медведя, что он один живёт с матерью, что он в семьдесят четвёртом тонул, что он не женился и не женится, что он балабол и что за него всё делают другие.

И я не знал, что он поёт.

Не «поёт хорошо» — что он вообще поёт, что у него есть голос, который сегодня заставил сто двадцать человек встать.

И никто не знал.

Тринадцать лет он стоял в двух метрах от меня, и никто в этом селе, включая его самого, не знал, что он умеет.

Про Верку я думал дольше.

Верку Тюрину я в той жизни знал как «Верку из клуба».

Она у меня в памяти была одной строчкой: заведующая клубом, вредная, всё по описи, муж пил. Всё. Больше про неё в моей голове не было ничего, и я про неё за сорок лет ни разу не подумал отдельно.

И вот я сегодня услышал, как ей сорок лет в марте.

И как она восемь лет одна.

И то, что она попросила — «ты им скажи, что с моего разрешения, мне так надо», — было самое человеческое, что я слышал за весь тот год, и стоило оно ей, судя по голосу, недёшево.

Я шёл по морозу и понимал одну простую вещь.

Я прожил в этом селе двадцать восемь лет в той жизни и полтора года в этой.

И я в нём никого не знаю.

Я знаю, кто где работает, кто с кем в родстве, кто пьёт и кто ворует. Я знаю фамилии и клички. Я знаю, кто в каком году что сделал.

А про то, что у них внутри, я не знаю ни про кого.

Дома мать не спала.

Она сидела при лампе с вязаньем и подняла голову, когда я вошёл.

— Ну?

— Ну.

— Слыхал, как Мишка?

— Слыхал.

Мать отложила вязанье.

— Я его мать помню. Она пела.

Я снял телогрейку и сел.

— Кто?

— Мать его, Загорулькина. Настасья. — Мать смотрела в сторону. — Она в клубе пела, когда я девкой была. У неё голос был такой, что её из района звали.

— И что?

— И ничего. Замуж вышла, четверых родила, двое померли.

Она взяла вязанье обратно.

— Так что он в неё. Только он не знал.

И стала вязать дальше.

Глава 28

Январь восемьдесят четвёртого был холодный и пустой.

Мороз держался с Рождества: под тридцать днём, под сорок ночью, и держался он три недели без единой оттепели, и это была нормальная наша зима, каких я в обеих жизнях видел много.

Работали мы в такие морозы так.

К восьми приходили, топили две печки — в мастерской и в красном уголке, — и до половины десятого сидели и ждали, пока станет можно работать голыми руками, потому что в рукавицах ничего не сделаешь.

Металл на морозе обжигает.

Это трудно объяснить тому, кто не пробовал: берёшься за железку, а она как раскалённая, и ты отдёргиваешь руку и на секунду не понимаешь, горячо тебе или холодно.

В такие дни делается мало.

Мы за январь поставили на ход два комбайна и один трактор, и это, по совести, было хорошо, потому что в январе больше не сделаешь.

Мишка со мной начал разговаривать в середине месяца.

Начал он не сразу и не с извинений — их и не требовалось, — а просто однажды подошёл и пожаловался, что у него на «Ниве» полетел подшипник вала, и мы полчаса стояли и обсуждали, где его брать.

И на этом всё вернулось.

Не совсем: он ко мне больше не подходил за смену по восемь раз. Но здороваться стал нормально, и один раз в конце января рассказал мне историю — не про медведя, а про то, как в семьдесят девятом он ехал в райцентр на тракторе и вёз с собой поросёнка.

Историю эту я слушал сорок минут.

Двадцать третьего января Веник разобрал шкаф.

Шкаф этот стоял в конторе, в коридоре у кладовки, и был он двустворчатый, канцелярский, крашенный когда-то зелёным и с тех пор облупившийся.

Ему выделили его в июне.

Выделили под документацию по охране труда, и он тогда мне обмолвился, что там уже что-то лежит, бумаги с семидесятых годов, и что он разберёт, когда будет время.

Я ему тогда ответил, что времени не будет.

Он возразил, что будет.

Времени у него не было семь месяцев — уборка, потом ремонт, потом яма, потом дом, — а в январе, когда темнеет в пять и делать вечерами нечего, время нашлось.

Разбирал он четыре вечера.

Я про это знал, потому что Гаврилыч ворчал: сидит человек в коридоре, при керосинке, потому что лампочку в коридоре не меняли с осени, и вытаскивает из шкафа папки.

Папок было девятнадцать.

В них лежало всё, что за пятнадцать лет попадало в этот шкаф: инструкции, отменённые в семьдесят шестом, акты, списки прошедших инструктаж, две подшивки журналов и разрозненные бумаги, которые попали туда просто потому, что их некуда было деть.

Двадцать седьмого, в пятницу, он пришёл ко мне.

Пришёл он вечером, в мастерскую, к