"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Отец бы поступил не как я.

Ему предложили бригаду в тридцать четыре года, и он отказался, потому что не хотел писать на людей. Мне предложили в двадцать три, и я согласился, и через пять дней написал на Мишку, и написал правильно, и по-другому было нельзя.

И оба раза это было честно.

Он честно отказался, потому что знал про себя, что не сможет. Я честно согласился, потому что мне это нравилось.

Вот и вся разница.

И я в тот вечер очень отчётливо понял, что я не такой, как отец, и что я никогда таким не буду, и что мне тридцать четыре будет через одиннадцать лет, и к тому времени я буду уже совсем другой.

А он в тридцать восемь лёг под ЗИЛ.

Ганину я ничего не говорил.

Я не поблагодарил его, не стал ничего объяснять и не вернул папку.

Папку я забрал домой и положил в сундук, под грамоту.

В понедельник я его встретил в конторе, и мы поговорили про подставки — те самые, которые Мещеряков сварил в декабре, — и про то, что на трёх из них надо переварить упоры.

Про папку не прозвучало ни слова.

Он один раз посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно, и я кивнул, и он кивнул, и на этом всё.

Больше мы к этому не возвращались никогда.

А в феврале гусак его пропустил.

Случилось это девятого числа, в четверг, и я это видел собственными глазами, потому что шёл в тридцати метрах сзади.

Гусака зимой держали во дворе.

Зимой он на улицу не выходил — холодно, — но в феврале, когда стало под двадцать и солнце, Кузнецова стала выпускать его во двор, а он повадился выходить за калитку.

Веник шёл из конторы.

Шёл он пешком, потому что велосипед зимой не ездит, и шёл он по своей стороне улицы, где всегда ходил.

Гусак вышел ему навстречу.

Он вышел из-за забора, встал посреди дороги и посмотрел.

Веник остановился.

Он остановился и — я это видел — приготовился: слегка развернулся боком, переложил портфель в левую руку.

Гусак постоял секунды три.

Потом повернулся и пошёл обратно во двор.

Веник постоял ещё немного.

Он постоял, посмотрел гусаку вслед, поправил очки и пошёл дальше.

Никакого торжества у него на лице не было.

Он вообще, по-моему, не понял, что произошло, и не придал этому никакого значения: гусь ушёл и ушёл, идти можно.

А я стоял в тридцати метрах и понимал, что это конец сюжета, который шёл восемь месяцев.

Мишке я не рассказал.

Мишка вёл счёт с июня и был бы, я думаю, единственным, кто оценил бы. Но я почему-то не рассказал ни ему, ни кому-нибудь ещё, и никто в селе про это не узнал.

Потому что рассказать это было невозможно.

Как рассказать, что гусь кого-то не тронул? Что тут рассказывать?

А между тем девятого февраля восемьдесят четвёртого года кузнецовский гусак посмотрел на Эдуарда Вениаминовича Ганина, инженера по технике безопасности колхоза «Заря», и решил, что этот тут ходит.

Домой я в тот вечер шёл долго.

Было девятое февраля, минус восемнадцать, ясно, и снег скрипел под валенками.

Я шёл и думал, что Семёныч пятнадцать лет сидел с этой бумагой в шкафу, что мать одиннадцать лет молчала, что отец в шестьдесят девятом отказался от бригады, и что я про всё это узнал за одну неделю.

И что никто из них мне ничего не рассказал.

Не потому, что скрывали. Просто у нас про это не разговаривают, и если бы не Ганин с его шкафом, я бы не узнал ничего и никогда.

Дома топилась печка.

Мать сидела и слушала радио, а по радио в тот вечер была траурная музыка, но мы этого ещё не знали, и она думала, что это концерт.

Глава 29

Про Андропова объявили десятого февраля в одиннадцать утра.

Мы в это время были в мастерской, и радио в мастерской висит над верстаком Мещерякова, и оно у нас работает всегда, потому что выключатель сломан с семьдесят девятого года.

Сначала пошла музыка.

Музыка шла с утра, и никто на неё не обратил внимания, потому что мы работали, а музыка по радио идёт всегда.

Потом стало понятно, какая это музыка.

Первым понял Мещеряков — ему восемьдесят один, и он это слышал уже трижды, — и он выпрямился у станка.

— Мужики. Кто-то помер.

Мастерская остановилась.

Все, кто там был, человек двенадцать, побросали работу и подошли к радио, и стояли вокруг верстака минут двадцать, пока не объявили.

Слушали молча.

Когда объявили, тоже помолчали, и потом Дудник посчитал вслух:

— Пятнадцать месяцев.

— Чего пятнадцать?

— Он пятнадцать месяцев был.

Стали считать и насчитали пятнадцать: с ноября восемьдесят второго по февраль восемьдесят четвёртого.

— Быстро, — обронил Прохоров.

Потом обсуждали, кто будет.

Обсуждали в курилке, всерьёз, часа полтора, и версий было три: Романов, Гришин и Черненко.

За Романова стоял Дудник.

Он объяснял это тем, что Романов молодой и что после двух стариков должны