"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Семёныч посмотрел на печку.

— А через год Тимофеев тот же домкрат поставил.

Вот это и была вся история.

В феврале семьдесят четвёртого, через год, главный инженер Тимофеев, тот самый, который в октябре придумал «ограниченную ресурсную базу», распорядился отремонтировать домкрат номер два и поставить его обратно в работу.

Отремонтировали его как у нас ремонтируют: подтянули сальник.

И поставили.

И Семёныч, увидев его в мастерской, пошёл домой, сел и написал заявление, и написал он его сразу в двух экземплярах, и второй отправил в район заказным.

За пятнадцать копеек.

— И что было? — спросил я.

— Приезжали.

— И?

— Походили. — Семёныч пожал плечами. — Домкрат посмотрели. Он в тот день не тёк.

— Как не тёк?

— А так. Он тёк через раз. Он мог неделю не течь, а потом сесть.

Я сидел и молчал.

— А потом? — спросил я.

— А потом пришла бумага, и всё.

Про домкрат номер два я спросил отдельно.

— Он где сейчас?

— Списали в семьдесят шестом. Когда новые пришли. Три штуки пришло.

— Из-за вас?

Он посмотрел на меня.

— Нет. По разнарядке. Их всем прислали.

Выговорил он это очень твёрдо — так, будто ему было важно, чтобы я не подумал лишнего, и чтобы между его заявлением и тремя домкратами не образовалось никакой связи, которой не было.

— То есть без толку?

— Без толку.

— Тогда зачем писали?

Семёныч подумал.

Он подумал секунд десять, и я успел решить, что он не ответит, потому что он на такие вопросы обычно не отвечает.

— Чтоб лежало.

Я потом много раз к этому возвращался.

«Чтоб лежало».

Это, если разобраться, ровно то же самое, что мне в июне говорил Веник — «я записываю, чтобы было записано», — и то же самое, что он говорил в декабре про свою форму акта, которую утвердят через два года.

Только Семёныч выговорил это на девять лет раньше.

И выговорил, отсидев с этой бумагой десять лет в шкафу, где её никто ни разу не открыл, и зная совершенно точно, что она не сделала ничего.

Она и правда не сделала ничего.

Домкраты пришли по разнарядке, вина осталась на отце, и в акте от двадцать шестого февраля семьдесят третьего года до сих пор написано то, что там написано.

Единственное, что она сделала, — она была.

Она лежала в шкафу одиннадцать лет, и в январе восемьдесят четвёртого её вынул оттуда двадцатичетырёхлетний очкарик из Барнаула, который про Сергея Лыткина никогда не слышал, и принёс его сыну.

Про мать я спросил у Семёныча последним.

— Егор Семёныч. Мать знает?

— Про заявление?

— Про всё.

Он ответил не сразу.

— Марфа знает всё. Ей Никитин в семьдесят третьем сам объяснил.

— Что объяснил?

— Что вина пострадавшего. — Семёныч встал и стал возиться у печки. — Он ей по-хорошему объяснил. Он ей: Марфа, по акту так, а по пенсии я сделаю, чтоб как по производству.

— И сделал?

— Сделал.

Он не обернулся.

— Он мужик был не злой. Он просто председатель.

С матерью я говорил в воскресенье вечером.

Говорил я не про заявление.

Про заявление я ей не обмолвился ни тогда, ни потом никогда, и это было единственное правильное решение, которое я принял за ту зиму.

Я спросил другое.

— Мам. Мне Семёныч в октябре обмолвился, что отцу в шестьдесят девятом бригаду предлагали.

Мать вязала.

Она довязала ряд, дошла до конца и только потом положила спицы на колени.

— Предлагали.

— И он отказался.

— Отказался.

— Почему?

Она посмотрела в окно.

За окном было темно и минус тридцать, и на стекле изнутри намёрзло, и она смотрела в это стекло, за которым ничего не было видно.

— Он мне тогда одну вещь выговорил. Я её запомнила, потому что не поняла.

— Какую?

— Он говорит: «Марфа, я на них писать не смогу».

Я сидел и молчал.

— Я его спрашиваю: на кого писать? Он говорит: на всех. Бригадир, говорит, должен на людей писать. Кто не вышел, кто выпил, кто сломал. Это, говорит, его работа.

Она взяла спицы обратно.

— Я ему говорю: так ведь и не пиши. Мало ли, кто чего должен.

— А он?

— А он говорит: тогда с меня спросят. А если я напишу — я потом с этим человеком в одной мастерской.

Мать связала несколько петель.

— Он тогда молодой был. Тридцать четыре года. Я думала, он глупости говорит.

Она подняла глаза.

— Я, Петя, только теперь поняла. В ноябре.

И больше ничего не прибавила.

Тут надо кое-что сказать, потому что иначе будет неправда.

Мне не стало легче.

Я не почувствовал ни родства, ни оправдания, ни того тёплого, что положено чувствовать, когда узнаёшь, что