Ещё не люди - Михаил Валерьевич Булыух

На этот вопрос короткий ответ действительно был бы ложным, поэтому я несколько раз переделывал последовательность жестов, прежде чем закончил мысль.

— Я не отказался от оценки людей. Любая группа делает это хотя бы потому, что ребёнка нельзя послать удерживать крупного зверя, а человека с повреждённой ногой бессмысленно ставить на дальнюю погоню. Я пытаюсь оценивать конкретную способность и конкретное действие, а не выводить из суммы этих оценок право человека на дальнейшую жизнь. Если кто-то плохо охотится, я сначала ищу работу, где его качества полезнее. Если кто-то нападает на своих и продолжает делать это после наказаний, тогда возникает другая задача — защита остальных. Я уже убивал такого человека и не собираюсь притворяться, что этого не было. Но я убил его за действие, которое прямо продолжало угрожать группе, а не за недостаточно высокий результат по моей шкале интеллекта, силы или обучаемости.

Смерть напомнил, что и его оценки менялись после новых данных, а затем потребовал не объяснений, а примеров. Пока мы проходили между людьми на стоянке, Оглядыш рассказал доступными ему жестами о нескольких тревогах и дважды прервался, потому что услышал движение в кустах. Широкий вместе с молодыми переносил тяжёлый ствол, но уже не пытался решать, куда его класть, пока не показали место. Тонкая обучала двух девочек работе с корнями. Пожилая женщина сидела с детьми, освобождая несколько взрослых для дальнего сбора. Я показал людей, которые пришли к нам из чужих групп и теперь растили собственных детей.

Ни один пример сам по себе ничего не доказывал, и Смерть это несколько раз подчёркивал. Но десять лет были достаточно длинным сроком, чтобы сравнить результат. Люди, которых он когда-то считал слишком посредственными для дальнейшего содержания, выжили, помогли выращивать пищу, участвовали в охоте, защищали группу и воспитали детей. Смерть признал, что его прежняя оценка части таких людей была слишком ранней, а мой способ распределять задачи повышал их полезность. Морального согласия из этого не следовало, зато практический вывод он принял сразу, и именно поэтому я продолжал относиться к его визиту настороженно.

19

На третий день Смерть собрался уходить. За время проверки он успел поговорить с несколькими взрослыми, дважды исправил чужую работу с копьём и один раз чуть не поссорился с Острой, когда без спроса взял бронзовый наконечник из общего запаса. Острая не знала, кто перед ней в человеческом смысле, зато прекрасно знала местное правило. Она встала между Смертью и остальным металлом, оскалилась и позвала меня таким тоном, что несколько мужчин сразу подошли ближе. Смерть посмотрел на неё, вернул наконечник и после моего объяснения долго смеялся: женщина, которая весила заметно меньше него и не имела металлического оружия, совершенно серьёзно собиралась не дать огромному вооружённому чужаку присвоить общую вещь.

Перед уходом он объяснил, что собирается делать с увиденным. Я сначала предположил, что посадки позволят ему ещё сильнее увеличить собственную группу и довести искусственный отбор до размеров маленькой армии. Смерть отрицал это сразу.

— Мне не нужна тысяча людей возле одного костра, — передал он после нескольких уточнений. — Я уже достаточно раз строил большие группы и видел, как быстро они теряют сложные навыки после моей смерти, болезни, плохого климата или переворота. Если один способ умеют только сто человек в одном месте, гибель этих ста может уничтожить его полностью. Мне выгоднее, чтобы десять независимых групп знали хотя бы часть полезного и не зависели друг от друга.

Он собирался переносить удачные приёмы дальше, не копируя моё общество целиком. Где-то достаточно научить людей не выкапывать корневища подчистую и возвращаться на прежние участки. В другой группе можно закрепить распределение работы по индивидуальным качествам. В третьей — добиться, чтобы дети копировали сложное действие не только у него самого, но и у других взрослых. После этого группу можно оставить и заняться следующей; миграции, захваты, переходы молодых и смешение коллективов будут переносить часть привычек дальше без его постоянного участия.

Мне очень хотелось возразить именно потому, что такой способ совпадал с одной из моих собственных целей. Я десятки жизней пытался добиться, чтобы полезное действие переживало конкретного учителя и уходило в соседние группы. Теперь Смерть предлагал сознательно ускорить то же распространение, и отказаться от результата только из-за личности распространителя было бы глупо. Но один вопрос оставался для меня важнее всего, и я задал его прежде, чем Смерть ушёл.

— Ты возьмёшь посадки и специализацию, а людей всё равно продолжишь отбирать генетически. Если я показал, что посредственный по твоей старой оценке Homo может стать очень полезным в другой работе, зачем вообще продолжать убивать тех, кто кажется хуже остальных?

— Потому что организация и наследуемые качества решают разные задачи. Если я научился лучше использовать человека со средней памятью, хорошая память от этого не стала бесполезной. Если тревожный мужчина оказался хорошим наблюдателем, способность быстро разбираться в новой ситуации всё равно остаётся преимуществом. Ты доказал, что я слишком рано убивал часть людей и слишком узко оценивал пользу. Значит, проверять надо дольше и учитывать больше качеств. Но из этого не следует, что различия между людьми исчезли или что мне нужно отказаться от отбора совсем.

Я ещё долго пытался показать ему риск ошибок, которые невозможно заметить после смерти выбранного человека. Смерть с этим уже не спорил. Именно поэтому собирался сохранять больше людей на испытательный срок и пользоваться специализацией. Но признание ошибки привело его не к моему запрету на выбраковку, а к более осторожной версии собственного метода. Заставить его сделать следующий моральный вывод я не мог.

Перед самым уходом Смерть снова спросил, действительно ли меня зовут Удачей. Я повторил прежнюю историю и добавил, что если ему хочется считать меня Радостью, проверить это всё равно невозможно. Он несколько секунд смотрел на меня, затем показал, что для нынешних дел имя несущественно: если я Радость, старый спор просто продолжается; если Удача, он встретил ещё одного человека, у которого можно чему-то научиться. В обоих случаях полученные знания остаются теми же.

Я смотрел, пока бронзовый шлем не исчез между деревьями, и снова испытывал раздражение от того, насколько трудно было свести Смерть к простой ненависти. Он умел учиться, признавал работающий чужой способ, рисковал собой и оставался единственным человеком рядом, с которым можно было без упрощений обсуждать металлургию, отбор и будущее Homo. Через несколько дней после такого разговора он мог столь