"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

Запуск, рулёжка, взлёт парами. Беляев со Шестаковым, я со Степаном.

Шли низко, с запасом времени. Беляев вёл точно — мы должны были выйти к району за минуту до залпа, по высоте четыреста, готовые сразу пойти вниз. Под крылом плыло обычное: лес, поля, деревня с одной горящей хатой, ещё деревня, за деревней — дорога. По дороге пыль. Где-то на этой пыли немецкая танковая колонна шла к Орше, не зная, что её сегодня встретят не четыре штурмовика, а сначала кое-что другое.

Я смотрел вперёд. Знал, что увижу. И именно поэтому в кабине у меня было непривычно тихо в голове — не страх перед боем, а ожидание сцены, которую видел раньше только в книгах. Это было новое чувство, которое не зарифмовывалось со всем тем, что обычно ходит у пилота между взлётом и целью. Машина шла ровно, мотор тянул, всё работало. Кисть правая лежала на ручке, не на хвате, а на основании; левая держала твёрдо. ШВАК левая сегодня обещала пройти.

Я посмотрел на часы на приборной доске. Двенадцать ноль шесть. Минута до залпа. Звено шло ровно, Беляев не делал маневра и держал курс, как держал всю дорогу. Я знал, что и он сейчас смотрит на ту же точку часов, и Степан смотрит, и Шестаков. Все мы шли по одной минуте, по одной секунде, ровно, и ждали, что эта секунда нам покажет.

Название пришло само — и я его не пустил дальше. Передо мной были полосы дыма, и я смотрел на полосы дыма, как смотрел бы любой пилот четвёртого звена 1-й эскадрильи, который видел такое впервые.

В двенадцать ноль семь Беляев махнул мне ладонью назад: смотри. Я повернул голову.

С земли позади нас, где-то очень далеко, в той ложбине у леса, откуда мы взлетали, поднимались полосы. Не одна и не пять — много. Они шли вверх, потом наклонно на запад, ускоряясь, превращаясь из множества в одно ровное движение. От каждой тянулась дымная нитка, и в воздухе все нитки сливались в одну широкую полосу, идущую на нас сверху-сзади и обгоняющую нас.

Я смотрел на это полсекунды. Потом ещё полсекунды. Это были не самолёты. Это были не обычные снаряды дальнобойной артиллерии — у тех летят дугой, медленно, и их с воздуха почти не видно. Это что-то другое. До этого — только хроника, фотографии, сухие строки. А здесь оно шло над крылом, сейчас, и называлось ещё не именем, а дымом.

Название, которое всю жизнь мне встречалось в книгах и в фильмах, попыталось всплыть на язык. Я его не пустил. Не пустил даже внутрь, в собственную мысль, дальше, чем в первое слово. Передо мной были полосы дыма. Этого было достаточно. Кто и когда придумает им имя — это уже не моя забота, это будет работа другого человека через несколько недель, может, через месяц. Сегодня моя работа — увидеть и пройти за залпом, добить колонну.

В шлемофоне через помехи кто-то — голос не Беляева — короткое: «Что это, чёрт?» Другой голос, дальше, тише: «Молчи, за ведущим.» Третий, совсем тонкий, я не понял чей: «По своим не пойдёт?»

Никто не ответил. Полосы прошли над нами, метров на двести-триста выше, шли они быстро, гораздо быстрее нашей семёрки, и обогнали в несколько секунд. Я успел только запомнить — короткие, ровные, идущие плотной стаей, не дугой, а прямым быстрым броском. В кабине семёрки сидел лейтенант Соколов, который смотрел на полосы, как смотрят на чудо, и не знал ему имени.

Через секунды на колонне внизу впереди встала стена.

Не отдельные разрывы — стена. Сплошная полоса дыма, пыли, чёрных столбов, поднимающаяся метров на сто-полтораста, тянущаяся вдоль дороги километра на полтора. Колонна исчезла в этой стене, как исчезает пыль в воде, когда воду наливают в стакан. Стена стояла секунду, потом стала гнуться по верху от ветра, потом — медленно расходиться. Внизу, в основании стены, угадывались пятна огня — горящие машины, перевёрнутые башни.

Звук догнал нас позже: сперва картина, потом глухой рокот под мотором. Кабина дрожала — от мотора, от воздуха, от далёкого удара; я уже не разбирал, где одно, где другое.

Беляев в шлемофоне через помехи: «Звено — за мной, на цель!»

Заходить пришлось в дым. Беляев пошёл первым, слева. Я видел его хвост, потом нет — дым его съел. Шестаков пошёл вторым. Степан третьим. Я четвёртым.

Под крылом у меня сначала была земля, потом дым, потом сквозь дым угадывались очаги огня — рыжие, с чёрным по краям. Я положил нос ниже, чем учили — не на двадцать, а на тридцать. Посчитал не головой — телом. При двадцати я бы шёл по горизонтальному дну дыма, ничего не видя; при тридцати я входил в дым острее, проходил его быстрее, видел внизу цель раньше. Это была не моя идея, это было решение из тех, что делаются в полсекунды, без блокнота и без наставления. У меня в голове в этот момент стояла только одна мысль — успеть. Окно работы две-три минуты, и большая часть его уже была за спиной.

В прицеле сначала ничего, потом — тёмное пятно в дыму, потом — танк. Уцелевший, на хвосте колонны. Башня цела, гусеницы в порядке, пытается развернуться от дороги в поле, чтобы уйти. Я довёл нос. Дал гашетку. Эрэсы — две пары — ушли вниз. Один разрыв лёг у борта, второй — рядом, под гусеницу. Танк качнулся, сбился с поворота, встал; из моторной части пошёл белый дым, потом чёрный.

Я вышел из пикирования. Просадка обычная, метров сорок. Дал правую ШВАК короткой очередью по соседнему грузовику, который ещё не загорелся. Грузовик загорелся. Левая ШВАК — тоже короткой, как Филиппов сказал. Сегодня прошла. Я её не дёргал длинной — две короткие, потом подождал, потом ещё одну. Ровно как меня просил Прокопенко жалеть.

На выходе из дыма я выровнял нос, прижал газ. Дым здесь у меня в кабине пах не как обычно — пахло гарью с земли, тяжёлой, чёрной, какой пахнет горящая резина грузовиков и горящее масло танкового двигателя. Этот запах, видимо, цеплялся за обшивку и тянулся за машиной ещё минуту-две после прохода. Зенитного огня не было — то, что было зенитного на колонне, накрыло первой полосой дыма. Из верхней полусферы — никого. «Мессеров» в этом районе сегодня не было; то ли ушли, то ли ещё не подошли.

Шли домой над