"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

Прокопенко уже считал пробоины. Обходил машину, проводил пальцем по следу и тёр.

Я постоял у плоскости, подождал, пока сядет следующий. Сел Жорка — третьим. Потом Филиппов — четвёртым. Я смотрел на полосу.

Минут десять полоса была пуста.

Потом ещё десять.

Потом двадцать.

Никого.

Прокопенко закончил обход. Подошёл, остановился рядом — на полшага сзади, как привык.

— Кто, командир?

Я ответил:

— Шестаков. Литвинов. Кривенко из третьей.

Он постоял молча. Потом качнул головой — не «понял», а просто как делает крестьянин, когда узнаёт о смерти соседа.

— Девять пробоин, — сказал через минуту. — В силовых одна. Бензопровод царапнуло, не пробило. Заварю.

Я кивнул. Он отошёл к крылу.

Беляев был уже у штаба. Стоял с Бурцевым, держал планшет на руке. Лицо ровное. Глаза другие.

Я подошёл. Беляев меня увидел.

— Свободен.

Я козырнул. Пошёл к землянке.

Морозов стоял у входа. Я прошёл мимо. Он посмотрел на меня. Я не сделал лица. Сегодня вместо Литвинова мог быть он. Это стояло между нами так ясно, что говорить было нечего.

В землянке — тише, чем всегда.

Жорка сидел на нижней наре, не курил, хотя самокрутка уже была свёрнута и лежала рядом. Степан снял гимнастёрку и держал её в руках, смотрел на воротник. Филиппов сидел у лампы, держал книгу — я не разобрал какую — закрытую, на коленях.

На койке Шестакова с прошлой ночи лежала шинель, кружка стояла у изголовья. Я не знал, было ли у него утром на это время. Подумал, что было.

Никто к этой койке не подошёл.

Я сел на свою нару. Снял сапоги. Прошёл рукой по щеке — она была мокрая, не от слёз, а от пота под шлемофоном.

Жорка через минуту, не поворачивая головы, сказал негромко:

— Лёш.

— Что?

— Литвинов вчера у меня спросил, чего я в лётчики пошёл. — Он покачал головой. — Я ему хотел сегодня вечером сказать.

— Угу, — сказал я.

Мы помолчали.

Снаружи Прокопенко уже загромыхал по броне ключом. Он не ждал команды. Он начал заваривать.

Котов сидел в землянке с утра.

Утром он слышал, как взлетели. Восемь моторов — он их посчитал. С училища осталось: считать моторы по слуху. Первый — это Беляев, у него обороты выше нормы перед взлётом, всегда. Потом Шестаков, потом Степан, потом Соколов. Дальше — четвёрка Филиппова. Восемь. Котов лежал на наре и не двигался.

Плечо болело. Не сильно, глухо. Ему было приказано не лазить. Он не лазил.

Книгу он раскрыл и закрыл два раза. Слов не понимал. На печке у входа кто-то поставил котелок и забыл — котелок остыл, потом снова закипел.

К полудню на кухне стало говорить тише. Котов это услышал даже сквозь полог. Так говорят, когда ждут.

Первый мотор он услышал в половине второго. Далёкий, ровный, на возврате. Второй — через минуту. Третий — пара. Четвёртый — отдельно, чуть позже.

Пять.

Котов лежал и считал — шестой, седьмой, восьмой.

Тишина.

Он понял.

Он не вставал ещё час. Внутри было не больно, а пусто. Потом стало стыдно, что пусто. Потом стало стыдно, что он живой, что он сегодня лежал, пока они летели, и что он рад был остаться.

«Я живой, — подумал он. — Они нет. Это не моя заслуга, а мой стыд.»

Я нашёл Котова к восьми вечера.

Он сидел не на наре, а снаружи, на бревне у дальнего капонира — там, где техники складывали стреляные ленты. Не ел, не курил. Пилотка лежала рядом на бревне. Рукав у него был расстёгнут на повязке.

Я сел рядом. Молчал.

Прокопенко прошёл по краю стоянки с фонарём — увидел нас. Чуть замедлил шаг. Потом понял, что лезть не надо, и пошёл дальше.

Жорка вышел из землянки с гармошкой в руках. Я слышал щелчок ремня. Он сделал три шага в нашу сторону, увидел, развернулся и тихо ушёл обратно. Гармошка осталась у него в руке, незакрытая.

Минут через десять Котов сказал:

— Лёш.

— М?

— Я думал, я смелый. А я, кажется, трус.

Я не ответил сразу. Подождал.

— Я лежал тут весь день, — сказал он. — Плечо болит. И я был рад, что не лечу. Понимаешь? Рад. А Ваня сегодня не вернулся. И Литвинов. Который только пришёл вчера.

Я подумал, как ему сказать. Думать было нечего: взрослые слова на этом бревне не работали.

— Колька. Ты не трус. Ты живой. Ты с ранением. Ты не идёшь не потому, что испугался. А потому, что нельзя.

— А когда отпустят? Я буду бояться?

— Не знаю. Никто не знает. Узнаешь, когда сядешь в машину.

Он молчал.

— Я тебе завидую, Лёш, — сказал. — Ты каждый день в воздухе.

Завидовать тут нечему было. Я завтра тоже мог не вернуться, и в этом не было никакой избранности — была одна арифметика. Я не сказал.

Жорка вернулся через полчаса. Без гармошки. Сел на бревно с другой стороны от Котова. Положил руку Котову на плечо — на здоровое — и так оставил.

Котов руки не сбросил.

Мы сидели втроём, пока в землянке у нас не загасили последнюю лампу.

Я лежал у себя на наре и не спал.

В землянке кто-то ещё не спал тоже — слышно было по дыханию. У Степана дыхание было ровное, у Жорки — частое и неравномерное. У Котова я не разбирал, потому что он отвернулся к стене.

В одиннадцатом часу полог отодвинулся.

Вошёл Кравцов. Карандаша у него не было. В руке — пакет. Серый, плотный, перевязанный бечевой. Печать на пакете я разглядел сбоку, через шов. Не полковая. Выше.

— Командир эскадрильи у себя? — спросил Кравцов тихо.

— У себя, — ответил кто-то снизу.

Кравцов прошёл к занавеси, отделявшей закут Беляева. Скрылся за ней.

У Беляева горел огонёк. Я слышал, как они говорили — двое, негромко. Слов не разобрать. Иногда говорил Кравцов, дольше. Иногда Беляев, коротко.

Тон у Беляева в тот вечер был необычный. Не злой, не резкий. Тяжёлый.

Что было в том пакете, в эту ночь ещё никто из нас не знал.

Глава 8.1

Койки старшина разобрал ночью.

Я открыл глаза и сразу понял это — не глядя, по тому, как стояла тишина. У дальней стены, где спал Шестаков, не было