"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

ни шороха одеяла, ни сонного покашливания. У окна, где Литвинов лёг семнадцатого вечером, тоже было пусто. Я полежал ещё минуту, глядя в потолок землянки. По доскам полз отблеск утреннего света, попадавший через открытую дверь.

Жорка лежал лицом к стене. Дышал ровно — слишком ровно для того, кто спит. Я уже умел отличать. Морозов на своей койке шнуровал сапоги. Поднял голову, скользнул взглядом по разобранным койкам и тут же отвёл. Не задержался. Это было правильно. Я ему мысленно поставил хороший балл.

У двери, аккуратно сложенные в стопку, лежали два полотенца. На одном — кобура без пистолета, портсигар, бумажник, мелкие предметы. Это для матери Шестакова, в Ярославль. На другом — почти пусто, только гимнастёрка, новая, ещё с заводскими складками. У Литвинова в полку был меньше суток. Бурцев потом разберётся, кому отправлять.

Я встал и вышел.

Воздух наружу шёл от ровной тёплой ночи, которая ещё не отступила перед утром. Над лесом висел тонкий пар. На стоянке семёрка стояла под чехлом, нос на запад. Над ней горел керосиновый фонарь, отбрасывал жёлтый круг на брезент. Прокопенко был там — я увидел его силуэт ещё с тропинки.

Подошёл, остановился в трёх шагах. Прокопенко не оборачивался — у него под чехлом был открыт капот, и он что-то трогал в моторе короткими сосредоточенными движениями. Ключ в правой руке. Тряпка во внешнем кармане комбинезона, угол свисает.

— Командир, — сказал он, не оглядываясь. — Бензопровод заварил. Збираю утром. Заплатки подсыхают. К обеду — посмотрим. Может, к вечеру.

— Надолго?

— До завтра. К завтрему точно.

Он наконец повернулся. Лицо у него было то же, что вчера и позавчера, — спокойное, обветренное, с короткой сединой в усах. Глаза в полусвете казались темнее обычного.

— На стоянке холодно. У меня ватник у землянке техсостава. Гарно согреешься.

Я не стал отказываться. Прокопенко не предлагал из вежливости — он предлагал только то, что считал нужным. Если ватник, значит ватник.

— Спасибо, старшина.

Он мотнул подбородком и опять ушёл головой под чехол. Я постоял ещё минуту, глядя на семёрку — вернее, на то, что от неё было видно из-под брезента. Левое крыло выглядывало с заплаткой свежей сварки, ещё тёмной, без покраски. Правый борт под чехлом я не видел, но помнил — там было четыре дырки от вчерашних зениток. Прокопенко обещал к завтрему. Значит, к завтрему.

К палатке штаба эскадрильи я подошёл к семи. Беляев был уже там, рукава гимнастёрки засучены выше локтя, под глазами тёмные полукружья. Карта на ящике, прижата по углам стреляными гильзами. Карандаш в левой руке — Беляев писал левой, хотя стрелял правой; я заметил это ещё в первую неделю.

Павлюченко сидел на табурете у входа, локтем на колене, курил «Беломор». Курил не как дома — медленно, между затяжками длинные паузы. Гладков и Филиппов вошли следом за мной. Морозов, новенький, остановился у двери — не знал, можно ли садиться без приглашения. Я указал ему на лавку. Он сел.

— Все, — сказал Беляев. — Слушайте.

Он поднял глаза от карты. Голос ровный, чуть ниже обычного.

— Сегодня летят четвёрки. От нас — никто. Машины в ремонте, после вчерашнего почти все с пробоинами в силовых или близко к ним. Прокопенко обещал к завтрему ввести в строй. Самые быстрые — к обеду. Я вашу скорость знаю и старшинскую тоже. К завтрему, значит, к завтрему.

Никто не возразил. Возражать было незачем.

— Третья эскадрилья сегодня летает по нашей задаче. Пара утром, пара после обеда. Мы — на земле. Это значит — занимаемся машинами, помогаем техсоставу, кто умеет. Кто не умеет — учится. — Он коротко глянул на Морозова. — Лейтенант Морозов, вы Чкаловское в этом году окончили?

— Так точно, товарищ капитан. Май.

— Что у вас по матчасти было?

— Удовлетворительно.

— Сегодня будете у Прокопенко в подчинении до обеда. Скажете старшине — комэска велел. Понятно?

— Так точно.

— Завтра решим, кого пустим в воздух первым. Сейчас — расходимся. Никаких лишних движений, никакого сбора в землянке без причины. Кому надо умыться — на ручей. Кому надо есть — в столовой. Я в штабе полка с восьми. Если что — Павлюченко за меня.

Он опустил голову обратно к карте. Это означало — конец инструктажа. Мы вышли.

На улице Жорка догнал меня в три шага. Он шёл сутулясь, что было непривычно — обычно ходил прямо, как на параде.

— Лёш, — сказал он. Я остановился. — Я в землянку. Полежу ещё.

— Иди.

Он пошёл, опять сутулясь. Гармошка у него осталась в чехле под койкой. Я знал, потому что вчера вечером он её не доставал и сегодня утром не доставал. У Жорки гармошка была барометром. Когда он играл, всё было нормально. Когда не играл — что-то стояло. Сейчас стояло.

Я повернул в другую сторону, к стоянке. У дальнего капонира на бревне сидел Морозов. Он, оказывается, не пошёл сразу к Прокопенко — успел сначала зайти в землянку и взять оттуда лист бумаги и карандаш. Сидел теперь на бревне, лист на колене, карандаш в правой. Писал.

Я подошёл, сел рядом. Он поднял голову.

— Товарищ лейтенант.

— Сиди.

Он опустил голову обратно. Я смотрел не на лист — на то, как он держит карандаш. Хорошо держал — ровно, не зажато. У него, видно, в школе была твёрдая четвёрка по чистописанию.

— Матери?

— Матери.

— Что пишешь?

Он помедлил.

— Не пишу пока про вчерашнее. Если напишу — мать раньше времени плакать начнёт. Пусть будет — прибыл благополучно. Командиры толковые. Ребята хорошие.

— Правильно.

Он опять помедлил. Потом не поднимая головы:

— А Литвинова… его матери… кто пишет?

— Бурцев. Комиссар. Это его дело — такие письма. Он сейчас занят, но на этой неделе напишет. Не волнуйся.

— Я ничего, я просто… Мы с ним в одном вагоне ехали. До Москвы. Он рассказывал про Куйбышев — у них там завод какой-то новый, его отец на этом заводе работает.

— Помнят. Не забудут.

Морозов опустил карандаш на бумагу. Ещё посидел секунду, не двигаясь, потом начал писать. Я не ушёл сразу — сидел рядом ещё минуты две. Где-то в лесу свистела птица, одна, повторяющаяся. Я не разбирался в птицах. Соколов, наверное, разбирался — он рос в селе. Но в его голове у меня этих знаний не было. Видимо, не