"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

работали не для нас, чтоб мы видели; они работали по делу, и работали впервые. Я был свидетель. Один из немногих, и в этом полку, и шире — пока ещё. Через месяц о таком будут знать все.

Я поймал себя на этом «через месяц» и оборвал. Мне не положен месяц. Мне положено завтра.

И ещё я думал о Смоленске. Кравцов читал ровно, как читают, когда сказать больше нечего: «Положение тяжёлое, но управляемое». В этом «управляемое» было всё, что он мог себе позволить.

Я лёг на левый бок, правое ухо к подушке. Под подушкой было пусто: письмо ушло, и вернуть его было уже нельзя. Завтра в пять — снова работа.

Глава 8

Пятнадцатого утром я махнул Жорке через стекло: ещё.

Поднимались парой над запасной площадкой, где когда-то были школьные грядки, а теперь стояла одна пустая стодола и две воронки у обочины. Прокопенко с утра передал короткое: «Командир сказал — с Гладковым в воздух. Чтоб Жорке заход показали. Не словами — в воздухе.» И ушёл, как всегда, не дожидаясь ответа.

Двадцать у Жорки выходило хорошо. Машина шла на цель ровно, нос держался, эрэсы ложились куда надо. На третьем заходе он поднял большой палец из кабины, мол, идёт.

Я мотнул головой: рано.

Зашёл первым, показал тридцать. Заметил, как Жорка повторил — слишком плоско. Между двадцатью и тридцатью у него вышло двадцать с половиной, не больше. Я снова показал. И ещё раз. На третьем повторе Жорка взял угол правильно. Машину прижало к ремням сильнее, прицельная картина короче, мелованный квадрат на полосе мелькнул быстрее, чем у двадцати.

Когда сели, он шёл ко мне через полосу не спеша.

— Лёш.

— Что?

— Я понял. Это другой угол. Времени меньше, но видно глубже. Особенно когда дым.

— Особенно когда дым.

Он хлопнул ладонью по крылу семёрки — раз, коротко. Я ответил тем же по плоскости его машины. Прокопенко стоял в стороне, тряпка в заднем кармане, и смотрел на нас, не говоря.

— Слушай сюда, — сказал Жорка через минуту, уже у землянки. — Это же не наставление. Это же как у нас на Молдаванке: сосед говорит — я тебе так пройду, а сам — иначе. Вот и здесь.

Сказал тихо, без своей обычной улыбки. Я не ответил. Шуткой это не было.

Назавтра — шестнадцатого — мы ходили на колонну под Шкловом. Жорка в паре со мной, Беляев впереди с Шестаковым. Заход у Жорки в этот раз получился. Эрэсы у него легли точно: тягач встал, потом задымил, потом загорелся. На посадке он подошёл к моей семёрке, хлопнул по крылу. Я ответил. Прокопенко считал пробоины с тряпкой в руке. Увидел нас, ничего не сказал.

— Двенадцать, командир, — обронил, когда я подошёл. — В силовых ничего. Радиатор задело по краю.

— Зальёшь?

— Заварю.

Я полез в кабину за планшетом. Прокопенко не ушёл.

— Командир.

— Что?

— Жорка сегодня поработал.

Я не ответил. Сказал ему «угу» одной интонацией.

Семнадцатого, после обеда, к штабу подъехала полуторка из армии. Привезла почту, ящик запчастей и двух новых лейтенантов в свежих гимнастёрках.

Морозов Сергей. Девятнадцать лет. Свердловск. Чкаловское училище, выпуск май сорок первого.

Литвинов Игорь. Двадцать. Куйбышев. Тот же выпуск.

Стояли у машины, держали планшеты на двух пальцах, как держат на построении в училище, чтоб не помять. Сапоги на них были новые, без пыли, и от этого казались в полку чужой ноткой, будто их надо ещё обмять о грунт.

Беляев вышел из штаба. Посмотрел на них в две секунды.

— Завтра к Прокопенко с утра, — сказал. — Двое суток на ознакомление с машинами. Дальше посмотрим.

Они оба сказали «есть» в один голос, как у себя в школе.

Беляев ушёл, не оглядываясь. Морозов посмотрел ему вслед, потом на меня — проверил, как полагается стоять. Я не сделал лица. Просто прошёл мимо.

В землянке Жорка показал им место на нижнем ярусе. Литвинову поближе к лампе, Морозову у двери.

— Тут вот так, ребята, — сказал он спокойно. — На верх не лезем, верх тут уже расписан.

Я смотрел на этих двух и думал ровно, без сентиментальности, что вот такими, в чистой гимнастёрке и без пыли на сапогах, в этом полку были не так уж давно Смирнов и я. И ещё двое, которых в живых я не застал. Война не спрашивает, успел человек обмять сапоги или нет.

Двое суток — это, как оказалось, было слишком оптимистично.

Восемнадцатое началось до света.

Беляев вышел к нам уже одетый, с полевой сумкой через плечо. В землянке тесно: кроме нашей эскадрильи, у стола стоял старший лейтенант Кривенко из третьей. С ним я раньше виделся коротко, в столовой. Кривенко — ровесник Степана, в круглых очках на платочке у нагрудного кармана. Молчал. Слушал.

У дверного полога стоял Прокопенко. Без тряпки, что у него редкость.

В углу на нижней наре сидел Котов. Рука перевязана, ремень повязки лежал поверх гимнастёрки. Котов не должен был быть здесь, но поднялся к столу, чтоб посмотреть карту.

Беляев положил планшет.

— Сегодня — большая работа, — сказал он. Без предисловий. — Идём смешанной восьмёркой с третьей эскадрильей. Объект — танковая клиня немцев на Смоленском направлении. Высота подхода — шестьсот, атаки — двести, заход с разворота.

Он назвал состав.

— Первая четвёрка: я с Шестаковым. Павлюченко с Соколовым. Вторая четвёрка: Филиппов с Гладковым. Литвинов идёт ведомым у Кривенко.

На имени Литвинова в землянке стало тише. Литвинов выпрямился — он стоял у Морозова за плечом — и кивнул, как полагается.

— Морозов остаётся запасным на земле, — добавил Беляев. — Если кто не вернётся — завтра пойдёшь ты. Сегодня держишься при Прокопенко и слушаешь всё, что скажет.

Морозов сказал «есть» одной нотой.

— Зенитный огонь, — продолжил Беляев, — будет плотный. Прикрытие истребителями заявлено. В воздухе мы его, скорее всего, не увидим. Если увидим — хорошо. Если нет — работаем своей задачей.

Он замолчал. Сложил планшет.

— Вопросы.

Литвинов поднял ладонь до уровня груди, как в училище.

— Товарищ капитан. Если попадёшь под трассу — куда?

Беляев посмотрел на него три секунды. Не моргая.

— Делай, как делает Кривенко. Смотри на него, повторяй. Если трасса — вниз. Не вверх. Вверх тебя снимут.

Литвинов сказал «есть».

Бурцев, стоявший в фоне у дальней стены,