Рассказы 12. Разлетаясь в пыль - Олег Сергеевич Савощик

отсутствии стен. Я спрашивал Наставника: зачем она, для чего? Но он только хмурился и говорил, что не знает. Через год, проходя мимо, я заметил, что цифра в кружке изменилась – семерка сменилась шестеркой. Я побежал к Наставнику, но он не заинтересовался, пожал плечами и ушел в Переработочную. С тех пор каждый год цифра менялась. Шестерка превратилась в пятерку, пятерка в четверку, четверка в тройку. В тот год Наставник попросил звать меня Напарником, но я отказался. Моя жизнь была однообразна и, если бы не книги, безумно скучна. А когда над дверью засветилась цифра два, Наставник привел мальчика, маленького, светловолосого и ошалелого. Так же, как я, он убежал из дома, так же, как я, он приехал вместе с китом. Так же, как и я, он остался у ворот Пастбища, когда бульдозер растворился в воздухе. Вот только встретил его не я.

– Вот и смена пришла, – заметил Наставник.

Через два месяца, когда мальчик освоился, Наставник привел меня к железной двери с цифрой наверху.

– Прости меня, – сказал он, – все это время я врал тебе. Я кое-что знаю про эту дверь. Мне рассказывал мой Наставник, предыдущий Пастух. В нее можно войти. И за ней ты найдешь то, что больше всего хочешь. Одиночество – сколько пожелаешь. Прости, я знал, что ты уйдешь, если я скажу, а я и так еле справляюсь с работой и… не хочу оставаться один с шарообразами.

Я даже не стал делать вид, что верю ему, слишком нелепо это прозвучало. Кто в здравом уме не захочет остаться один? Все лишь терпят друг друга, потому что у них нет выбора. Потому что в мире нет места, где человек может оставаться наедине с самим собой.

Но я не стал возражать, просто покачал головой. До меня постепенно доходил смысл его слов. Одиночество. Море, океан одиночества. На всю мою жизнь.

Между тем мой Наставник опустился на колени. Над колыхающимися спинами шарообразов виднелась лишь его голова.

– Прости меня, хоть и нельзя такое простить. Я все украл у тебя…

– Не надо, Наставник, – сказал я, – не говори так. С тобой и шарообразами мне было лучше, чем дома, гораздо лучше. У меня впереди жизнь. Годы, наполненные одиночеством.

– Нет. – Наставник закрыл лицо руками. – Нет и нет…

Раздался негромкий треск, и двойка над дверью сменилась единицей.

– Вот так, – сказал Наставник, – до того, как Верхний мир наполнится, остается год. Дверь ведет туда, это точно – я видел, как в нее вошел Шестнадцатый Пастух. Верхний мир давно пуст, те, кто жил там, ушли сюда, в Нижний.

– Зачем?

– Чтобы выжить. Шестнадцатый точно не знал, что случилось, но в какой-то момент в Верхнем мире стало невозможно жить. Слишком грязно. Тогда они спустились сюда. Ждать, пока наверху все очистится. Шестнадцатый говорил: первое число над дверью – триста двадцать пять. Отчет времени.

– Интересно, насколько там грязно? – проговорил я тихо. Меня колотило.

– Уже ни насколько. Верхний мир чист. Через год все: и Пастухи, и Ремонтники, и Няни, и те миллиарды, что просто стоят, выйдут через эту дверь. Выйдут и наполнят мир, пустующий более трехсот лет. Прости меня, я ведь знал, о чем ты мечтаешь. Если бы я сразу сказал правду, у тебя было бы целых семь лет одиночества. Самого полного. А теперь – год, только год.

Мы долго молчали. Мне вспомнилась книга, которую я прочел две недели назад. Младшему сыну нельзя было есть конфет, у него была какая-то болезнь, при которой запрещено сладкое. Я не знал, что такое конфеты, но они явно было запредельно вкусным лакомством, и младший мечтал о них. В конце концов он вылечился, и мать приготовила ему сладкий подарок на день рождения – мешок конфет. Но старший брат ночью съел почти все, осталось только несколько карамелек на донышке. Однако его братишке было плевать. Он набил ими рот и был счастлив. Как и я.

– Ничего, – сказал я, – двенадцать месяцев до конца, это же целая вечность. Мне хватит с головой при условии, что прямо сейчас я останусь один.

Ржавые петли двери заскрежетали, когда я аккуратно закрыл ее за собой.

Я думал найти себе дом, а получил целый город из камня и стекла. Не уверен, что за отпущенные мне двенадцать месяцев сумею обойти его, хотя я много хожу и никогда не ночую в одном месте дважды. Мне не нужно заботиться о пище – в подвалах полно морозильных складов, забитых едой, мне столько и за десяток жизней не съесть. Залитые светом залы со стенами из цветного стекла, ажурные колонны, переплетающиеся под потолками в десяток моих ростов, балконы и галереи, кованые мостики между корпусами, так высоко, что кажется, ты уже в небесах. Впрочем, до облаков бесконечно далеко.

В садах фонтаны с фигурами птиц и животных, которых я никогда не видел и уже не увижу. Но мне почти не грустно – фонтаны работают. Никого не осталось, а они пускают вверх разноцветные струи – для меня. К концу июня на деревьях появились первые плоды, и я перестал ходить на склады. Я просто срываю их по пути, а когда устают ноги, нахожу скамейку, мраморную лестницу, беседку или поваленный ствол. Вытягиваюсь и ем, обливаясь соком. Косточки я всегда зарываю в землю. Мне нравится думать, что из них могли бы вырасти новые деревья.

Я никогда не забываю, что к началу декабря все здесь погибнет. То есть не погибнет, а наполнится взрослыми, но это то же самое. Мне почти не грустно. Но когда я моюсь в искрящихся струях фонтана, я слышу голоса…

– Что ты намываешься, вылезай давай!

– Эй, мелкий, да что тебе там мыть, не выдумывай!

– Копуша, нечего на струи смотреть – всем мыться надо.

От этого нельзя укрыться, заткнув уши. Голоса звучат у меня в голове. Они гасят радость, лишают купание удовольствия.

– Вон! Вон отсюда! Вас здесь нет, вы все, все остались далеко и давно!

Они не слышат. Их невозможно усовестить. Все чаще я ощущаю спиною взгляд. Взгляд тех, кто ушел под лежак, в пыльную темноту. Они молчат, потому что Няня зашила им рты, но смотреть зашитые рты не мешают. И тогда мне становится неуютно в самых красивых садах, и я ухожу, почти убегаю из мозаичных залов, сбегаю по ступеням винтовых лестниц высоких башен, куда забрался, чтобы посмотреть, как солнце поднимается, освещая город. Меня перестают радовать заросшие пруды, неожиданно обнаруженные за колючими изгородями. Я постоянно чувствую их присутствие, и