Ликвидация 1946. Том 1 - Петр Алмазный

— Стой!

Он мчался резво — опасность придала сил. Я понял, что могу упустить его. И потому вскинул ствол, целясь ему пониже спины.

Выстрел!

Бандит полетел наземь как подкошенный. Я бросился к нему. И тут случилось то, чего я никак не ждал.

Раненый с силой ткнул себя ножом в горло и резко рванул лезвие влево.

Изо рта или из раны вырвался страшный хриплый то ли выдох, то ли вопль.

Я подбежал, но мне осталось только смотреть, как кровь толчками хлещет из разодранной шейной артерии, а тело припадочно дергается в агонии — с каждым разом все слабей.

Вскоре подбежал и Жеребков. Застыл, остолбенев. Я слышал его прерывистое дыхание.

— Ну и зачем ты влез? — с ледяным бешенством произнес я.

Видно, голос мой был таков, что сержант сильно трухнул.

— Я? Не… Не знаю, товарищ майор! Не знаю, как так получилось, само вырвалось…

— Опять бес? Слушай, Жеребков, ты как-то со своим бесом разберись, что ли. Он тебя уже до цугундера довел, теперь в могилу поведет. И ты за ним строевым шагом?

Голос мой переполняли разочарование и злость. Нет, ну ведь уже брал я его! Да мало того, что брал — практически вербовал, прямо-таки по плану все шло. Так нет же, все коту под хвост! Оно, конечно, защиту от дурака не предусмотришь, но все-таки досадно.

Послышался топот, сбитое дыхание — группа поддержки спешила на помощь. Уже ненужную. Я махнул рукой, отошел в сторону. Все прочее теперь без меня.

Наутро в кабинете Лагунова мы совещались втроем: начальник, заместитель, я. Всем было невесело. Покровский докладывал:

— … дактилоскопией идентифицировать не удалось. Документов нет. Особые приметы — несколько татуировок общеуголовного характера. Ничего конкретного. Такое где угодно могли набить. В любом лагере.

— Погоди, — прервал полковник и обратился ко мне: — Так он же тебя вроде бы узнал? И ты его? Так?

— Так-то оно так, — согласился я. — Да толку нет. Да, отправил я его в штрафники в сорок третьем. Рожу запомнил навсегда. А вот имя-фамилию — нет. Ни проблеска.

Полковник насупился:

— М-да. Выходит, нить оборвана. Вот ведь заставили дурака Богу молиться! Теперь его еще и прикрывать надо. Думали об этом?

Конечно, мы думали. Какие тут варианты могли быть? Самый для нас подходящий — начать распространение слухов определенного характера. Но делать это надо было очень тонко. Тут одно неверное слово, не та интонация…

И когда Покровский доложил Лагунову нашу идею, тот покачал головой:

— Да уж. Очень шатко все.

Подполковник пожал плечами:

— Как один из вариантов. У нас ведь есть еще эти двое заготовителей… Как там они, Соколов?

— Ступин и Величкин.

— Точно, да. Устанавливаем их.

Полковник кисло поморщился:

— Еще не факт. Они могут быть банальными грабителями. И все! Кстати, этого Фильченкова установили?

— Да. Соколов… — тут Покровский бросил беглый взгляд на меня, — прав оказался. — Бывший командир взвода связи. Будучи на территории Германии, в составе оккупационных войск, подозревался в мародерстве и перепродаже награбленного. Снюхался с англичанами. Международная банда, можно сказать!

— Хм! — Лагунов качнул головой. — Рисковый парень был. И как же выкрутился при таких подозрениях?

— А подозрения подозрениями и остались. Насколько я понял, доказать ничего нельзя было, и Фильченкова этого просто уволили от греха подальше. Нашли предлог и демобилизовали. А он здесь, видите, как… Не унялся.

— Ну, теперь могила исправила, — полковник ухмыльнулся. — Что Кудрявцев?

— Тех двоих устанавливает. Должен сегодня быть с докладом.

— Так. Выяснили, кто языком трепал?

— Прямых доказательств нет, но по косвенным — есть такой старшина Боровков.

— Охрана изолятора?

— Да. Хороший, говорят, служивый, никаких нареканий. Но вот выпил лишнего, распустил язык. Ничего, я с ним поработаю.

Полковник подумал, покрутил в руках карандаш, постучал его донцем по столу.

— Ну, давай, — разрешил он.

Но я особой уверенности в его голосе не услышал.

Когда мы вышли от начальника, подполковник распорядился:

— Идем ко мне, я хочу, чтобы ты присутствовал.

— Вы этого Боровкова вызвали?

— Да. А вон он уже, у кабинета топчется.

Я увидел долговязую прямую фигуру — выправка у старшины была безупречная. Настоящая военная косточка. Завидев нас, он вытянулся еще сильнее:

— Товарищ подполковник! Старшина Боровков по вашему приказанию…

— Вольно, — скомандовал Покровский. — Заходи. Вы тоже, товарищ майор.

Ко мне он обратился несравненно мягче, нежели к старшине. Я мысленно усмехнулся: психология!

Дылда Боровков заметно нервничал. Вызов к столь высокому начальству не сулил ничего хорошего. А что предстояло плохого, он еще не знал.

И подполковник не спешил разъяснить, понимая, что проштрафившегося нужно еще потомить, довести до кондиции. Тот стоял посреди кабинета, не решаясь сесть, а Покровский с хмурым видом рылся в ящиках стола, делая вид, что ищет нечто. Наконец, вытащил какую-то папку, бросил на стол, раскрыл. И лишь тогда велел:

— Садись.

Старшина присел так осторожно, словно боялся сломать стул.

— Так что же, Боровков, — заговорил полковник, — говорим мы, говорим о бдительности, а тебе все как горох о стену, да? Ты что, со службы захотел вылететь? Или под суд? А⁈

И огорошив бедолагу, подполковник принялся его отчитывать, постепенно подводя к осознанию проступка. Так, чтобы тот сам догадался. И добился цели: Боровков понял, где он провинился.

— Товарищ подполковник! Товарищ подполковник! Я… Я понял. Виноват, исправлюсь…

— Что ты понял? Что? Ну!

— Разговорился в нетрезвом виде. Больше не повторится! Свояк пришел, такой мужик веселый, язык подвешен… Как-то так выпили по первой, по второй… Да ведь я и говорить-то не мастер, что я, оратор какой! А тут прямо так понесло…

— Понесло его! А голова у тебя для чего? Фуражку носить?

— Виноват!

— Конечно, виноват. Что ты болтал? Конкретно!

— Да так-то ничего особенного. Про службу, значит, про сослуживцев. Что-то смешное всякое. Он-то, свояк, такой веселый, выпили, смеялись. Но ничего секретного, ни-ни! Да он и не спрашивал.

— А зачем ему спрашивать? Ты же сам все разболтал, как баба на базаре. Про Жеребкова трепал? Что тот на жизнь жаловался?

— Было, — понурился недалекий, но честный старшина. — Мне ведь, по правде-то, жалко его было, Максимку-то. Двойня сразу, это ж сколько хлопот! Тут и двойной оклад не выручит…

— Не твоего ума дело! А теперь видишь, что вышло?

— Вижу, — вздохнул Боровков. — Больше не повторится!

Подполковник помолчал. И сказал особенным тоном:

— Нет. Теперь-то как раз нужно повторить.

— Как? — обалдел надзиратель.

— Так же. Примерно. Ну-ка, скажи, кто он, этот свояк твой…

Когда жестко проинструктированный и окрыленный прощением начальства Боровков убыл,