Инженер Петра Великого 15 - Виктор Гросов

англичане, все в золоте и пудреных париках. Толпа ждет чуда. А у нас кочегар запил. Или уголь отсырел. Или прокладку на котле выбило. Итог? Мертвая тишина вместо триумфа. Позор европейского масштаба только из-за того, что условный Митрич проспал смену. Риск недопустим.

Нартов насупился. Капризный нрав сложной техники был ему знаком не понаслышке.

— Машина Марли в Париже гремит на всю округу, пожирает казну, а воды дает с гулькин нос. Мы пойдем другим путем. Вечным.

Мел со скрипом прочертил профиль местности.

— Ропшинские высоты. Восемьдесят метров над уровнем моря. Это гигантский аккумулятор энергии. Проложим канал с уклоном — вода пойдет сама. Гравитация, Андрей, не ломается. И не просит жрать.

— А магистраль? — прищурился Нартов. — Дерево сгниет за год.

— Чугун.

— Чугун? — он присвистнул. — На двадцать верст? Это тысячи пудов. К тому же он хрупкий, лопнет.

— Отольем на уральских заводах Демидова. Толстостенные трубы, с ребрами жесткости. Никакой пайки — только фланцы. На болтах, с прокладками из вываренной в масле кожи.

На доске начали появляться формулы. Уравнение Бернулли, въевшееся в подкорку еще с институтских времен.

— Давление столба жидкости. Перепад высот — шестнадцать метров от Верхнего сада до Нижнего парка. Плюс инерционный разгон. Внизу, у сопла Самсона, напор будет такой, что при прорыве струя человека пополам перережет. Семь… — я на секунду запнулся, едва не ляпнув «атмосфер», — … семь столбов давления.

Андрей подошел ближе, впиваясь взглядом в цифры. Он уже привык что мои формулы — это то, что надо принять за данность, не оспариваемы. Это такой уровень доверия.

— Сильно, — признал он. — Но опасно. Если резко перекрыть воду — удар будет страшный. Трубы разнесет в клочья.

— Гидравлический удар, — кивнул я. — Верно мыслишь. Поэтому внедрим демпферы. Воздушные колпаки.

На схеме выросли высокие чугунные цилиндры, врезанные в магистраль перед задвижками.

— Вода несжимаема, зато воздух сжимается отлично. При ударе жидкость пойдет в колпак, сожмет воздушную подушку, и энергия погаснет. Принцип пружины.

Нартов смотрел на чертеж уже без скепсиса — с профессиональным уважением.

— Хитро. А запуск? Вентили крутить?

— Нет. Шлюзы. На Верхней террасе устроим накопительные пруды. Вода копится круглосуточно. А когда царь махнет рукой, мы открываем задвижки. Огромные чугунные ворота. Поток устремляется вниз по трубам, набирает скорость… И выстреливает в небо.

— Потеха… — пробормотал он. — Дорогая потеха.

— Не потеха, Андрей. Символ. Демонстрация того, что мы покорили не только шведа, но и стихию. Вода течет туда, куда мы укажем, и бьет так высоко, как мы прикажем.

— А Самсон? — ткнул он пальцем в центр композиции. — Тот, что льва рвет? Золота уйдет прорва.

— Самсон — это Россия. А лев — все наши враги: шведы, турки, сама природа. Мы их разорвем. И позолотим, чтобы блестело и слепило глаза завистникам.

Нужно будет навестить моих ученых с Запада, озадачить некоторыми проблемами будущего Петергофа.

В кабинете повисла тишина. Нартов все еще колебался — объем предстоящих работ пугал. Грызть глину каналами, тащить чугун через леса…

Раздумья прервал грохот сапог в коридоре. Тяжелый, властный шаг, от которого жалобно скрипели половицы. Дверь распахнулась настежь, с силой ударившись о стену.

На пороге выросла фигура Петра.

Дорожный плащ забрызган грязью, с треуголки течет вода, но в глазах горит лихорадочное нетерпение.

— Ну что, инженеры? — гаркнул он. — Начертили? Или все еще в болоте тонете?

Нартов вскочил, вытягиваясь во фрунт. Я поднялся следом, но медленнее.

— Начертили, Государь.

— Показывай! — Петр шагнул к столу, на ходу срывая мокрые перчатки. — Где мой Версаль? Где фонтаны?

Я развернул перед ним ватман. Схема водовода, профиль канала, разрез Самсона.

Царь навис над столом. Его палец хищно скользил по линиям, губы беззвучно шевелились, считывая мои пометки.

— Самотек? — он вскинул на меня тяжелый взгляд. — Без машин?

— Без машин, Петр Алексеевич. Чистая кинетика и сила земли.

— И хватит?

— Хватит, чтобы достать до неба. Да и проведем специально испытания, проведем эксперимент, а там уж и выдашь окончательное решение, Государь.

Он выпрямился. В его глазах я увидел тот самый блеск, ради которого стоило терпеть и гнус, и грязь. Блеск мечты, обретающей плоть.

— Ладно, — выдохнул он. — Нравится. Никакого угля, никакой копоти. Чистая вода. Как в раю.

Взгляд Петра переместился на нас.

— Когда начинаем?

— Да хоть завтра, — ответил я. — Людей только дай.

— Людей… — Петр усмехнулся, и эта усмешка не предвещала ничего хорошего тем, кого пригонят на стройку. — Людей я тебе дам. Целую армию.

Двое суток слились в единый, тягучий кошмар из грязи, мата и ударов лопат. Спали урывками, ели на ходу, глотая кашу пополам с комарами. Солдаты гарнизона, проклиная всё на свете, вгрызались в глину, а почерневший от солнца Нартов, похожий на болотного духа, руководил монтажом бочки. Мы готовили спектакль для единственного, но самого взыскательного зрителя в империи.

Стоя на кромке прибоя, я буравил взглядом серую пелену залива. Утренний туман пропитывал кафтан сыростью, заставляя ежиться, однако дрожь вызывал не только холод. Внутри колотил мандраж. Макет — это не бумага, которая стерпит любую ошибку. На практике вмешивается хаос: воздушная пробка, сор в трубе, недостаток давления. Опрокинутая бочка сейчас означала бы крах.

— Едут! — голос дозорного с сосны разрезал тишину.

Туман расступился, выпуская шлюпку. Весла гвардейцев рубили воду мощно и слаженно. На корме, вцепившись в румпель, возвышался Петр: простая шкиперская куртка, широкие штаны, заправленные в сапоги, треуголка сдвинута на затылок. Рядом, кутаясь в плащ, ежился Меншиков.

Шлюпка врезалась в песок. Наплевав на сходни, Петр выпрыгнул прямо в воду.

— Ну? — буркнул он, остановившись в трех шагах. Лицо царя обещало бурю. — Показывайте. Где тут райские кущи? Где Версаль?

Взгляд государя прошелся по перекопанному берегу, кучам глины и мокрым кустам ивняка.

— Вижу только грязь, граф, — сплюнул он. — И лягушек. Издеваешься?

Выбравшийся на сушу Меншиков брезгливо отряхнул сапог и тут же подхватил тон:

— Гиблое место, мин херц. Трясина. Сваи уйдут, как в масло, дворец перекосит за зиму. Казна на ветер.

Спорить словами было бесполезно — Петр признавал только факты.

— Пойдемте, Государь, — произнес я ровно. — Грязь — явление временное. Физика — вечное.

Мы двинулись вверх по склону, балансируя на скользких досках. Петр хмурился, Меншиков что-то ворчал себе