Беглый в Гаване 5 - Азк

— Если это повторится с «Инвинсиблом» — мы можем потерять войну.

Его сосед, адмирал связи, отвечает:

— Если это повторится с «Инвинсиблом» — мы можем потерять премьер-министра.

В зале стало тихо. Все понимают: один авианосец на мели — это неприятность. Два — политическая катастрофа.

* * *

На следующий день британская пресса получила объяснение: «В результате штурманской ошибки судно временно коснулось грунта при корректировке курса. Угрозы для авианосца нет. Боеспособность — в норме. Экипаж действует профессионально.»

Ни слова о:

— деформации вала,

— деформации металла,

— потерянной управляемости,

— угрозе авиагруппе.

Отчёт штурмана был переписан трижды, пока не превратился в пустую бумагу. Британия ловко скрывала поражение.

* * *

Коридоры власти пахнут не только полиролью и потом. В Гаване к этому добавляется лёгкий привкус соли и старой бумаги, которая видела больше, чем любые свидетели.

После «снятия» «Зденека» и первых тихих ударов по сети Камило здание ЦК в Ведадо зажило своей обычной жизнью: лифты застревали между этажами, телефоны звонили не туда, где-то наверху срывали план по бумаге. Но под этим привычным шумом «Друг» показывал мне другое — как будто мы включили ультрафиолет и на стенах проступили отпечатки.

* * *

Мы сидели в небольшом кабинете без таблички. Окно выходило в узкий внутренний двор: бетон, кондиционерные блоки, верёвка с постиранными тряпками — кто-то из сотрудников тайком делал это прямо здесь. На столе — стопки стенограмм, служебных записок, докладов. На пепельнице — три «Популярес» в разной стадии умирания.

— Ну что, доктор, — сказал генерал, устроившись в кресле, которое явно помнило ещё заседания времён Карибского кризиса. — Добро пожаловать в отдел патологоанатомии идей.

— А у нас есть анестезия? — буркнул я.

«Могу предложить фильтр по ключевым словам, — отозвался „Друг“. — Это больно только для тех, кто любит длинные пустые фразы.»

Перед глазами всплыли сразу десятки текстов. «Друг» аккуратно наслаивал их друг на друга, как микропрепараты под микроскопом.

«Набор маркеров, который мы извлекли из речи Камило и его людей, — напомнил он. — „Налог на деградацию буржуазии“, „вторая волна освобождения Латинской Америки“, „буржуазные слабости стареющей революции“, „неуклюжая государственная форма молодого огня“. Плюс комбинации с Боливаром, Марти, Аиспуру, Махно — да-да, он любил эклектику.»

— То есть, если кто-то начинает говорить как плохой микс из Марти и учебника по политэкономии, — уточнил я, — тебе это не нравится.

«Меня настораживает, — поправил „Друг“. — Пока — без эмоций.»

Он подсветил первую подборку. В левом углу мелькнуло имя: Оскар де ла Фуэнте, 32 года, сотрудник отдела экономического планирования при одном из министерств.

«Молодой аппаратчик, — прокомментировал „Друг“. — Учился в Гаванском университете уже после победы революции. Сын сельского учителя, участника кампании по ликвидации неграмотности шестьдесят первого. Комсомол, партия, правильные биографии.»

— И что с ним не так? — спросил я, просматривая его доклады.

«Друг» выделил несколько фраз:

«„Мы должны обложить налогом не только иностранных инвесторов, но и деградацию буржуазии, которая теперь прячется в серых зонах торговли“.»

«„Классические схемы финансирования революционных движений устарели; нам нужна вторая волна освобождения, которая научится пользоваться слабостями старого мира“.»

— Слово в слово, — тихо сказал я. — Это же почти калька.

— Откуда? — спросил генерал.

«Из закрытого семинара по „новым формам антиимпериалистической борьбы“, — ответил „Друг“. — Оскар читал там доклад для узкого круга. В списке — несколько молодых экономистов, два человека из внешней торговли, один — из Университета Гаваны.»

Я пролистал дальше. Везде тот же мотив: официально Оскар говорил о «борьбе с дефицитом», «поиске нестандартных источников валюты», «недопустимости превращения Кубы в наркокоридор». Но между строк сквозила завистливая восхищённость теми, кто «сумел превратить пороки капитализма в оружие борьбы».

— Он не агент, — сказал я. — Он… заражён. Идеей, что Камило — гений финансовой партизанщины.

— И такие иногда опаснее агента, — заметил генерал. — Агент хотя бы понимает, что делает.

«Есть ещё один образец, — перебил „Друг“. — Старый товарищ, но с очень свежими выражениями.»

На экран легла другая стенограмма — лекция в Университете Гаваны. Аудитория, студенты, крики попугаев за окном, если прислушаться.

«Профессор истории революционного движения Латинской Америки, — сообщил „Друг“. — Рауль Бельтран, 63 года. В молодости — участник подполья против Батисты, затем — преподаватель. В семидесятых читал курс о Че, Фиделе, Сандино, ФАРК. Последние годы — любимец студентов за „честность“.»

Я увидел строки:

«…Вы спрашиваете меня о Камило Монтойе. Официально его имя не принято произносить на наших конференциях. Но мы же взрослые люди. Я скажу так: он остался революционером там, где многие превратились в чиновников. Да, его методы грязны. Но скажите мне, товарищи, разве чистыми руками можно вырвать континент из зубов империализма?»

Студенты смеялись, кто-то хлопал. Рауль продолжал:

«Когда я и Фидель были студентами, мы читали о Боливаре и хотели повторить его путь. Но у нас была Сьерра-Маэстра, а у Камило — Анды и „белая река“, которая течёт не из снега, а из порошка. Можно ли осуждать его за то, что он обложил налогом деградацию буржуазии? Я оставляю этот вопрос вам, молодёжи.»

Генерал тихо выругался по-русски.

— Это уже не просто зараза, — сказал он. — Это кафедра чумы.

«Лекция была закрытой, — уточнил „Друг“. — Только для „подготовленных студенческих активов“. Но записей сделали много — на кассеты, на магнитофоны. И эти фразы уже разошлись по коридорам.»

Я откинулся на спинку стула. В голове всплывали картинки: как в шестидесятом деревенские учителя с фонарями и букварями шли по деревням, учили людей читать. Как в семьдесятых кубинские интернационалисты ехали в Анголу и Эфиопию, веря, что спасают мир от апартеида. И теперь какой-то профессор в той же самой аудитории продаёт студентам идею, что кокаин — это просто «налог на деградацию».

— Добро пожаловать во вторую волну, — сказал я. — Только она смывает мозги.

* * *

Работа «медика по идеологии» оказалась куда ближе к настоящей медицине, чем мне хотелось.

Я сидел над этими текстами, как над анализами крови. «Друг» подсвечивал маркеры, сравнивал обороты, искал повторяющиеся связки. Где-то в докладе о сельском хозяйстве всплывала странная метафора «буржуазных сорняков, которые можно использовать как удобрение». Где-то в записке по внешней торговле — оборот «вторая волна освобождения», явно не из стандартных партийных методичек.

«У него примерно двадцать носителей, — подытожил „Друг“ к вечеру. — Из них двое — активные ретрансляторы. Оскар и профессор Бельтран. Остальные — пока только слушают и пересказывают за рюмкой рома.»

«То есть классическая картина: один, кто придумал, один, кто распространил, и толпа, которая будет оправдывать, — сказал я. — Чего ты от меня хочешь, „Друг“? Диагноза?»

«Диагноз у