Беглый в Гаване 5 - Азк

— Сэр, подтверждение: «Нимрод» в районе нашего сектора. Пассивный контакт.

— Хорошо. Пусть держат дистанцию, — сказал Мур. — Они любят подбираться слишком близко.

Лейтенант-наблюдатель взглянул через бинокль:

— Никаких визуальных… стойте.

Он застыл.

— Сэр… объект на три часа. Падает.

— Как «падает»?

— Он… вращается.

Все подошли к стеклу.

На горизонте что-то — маленькое, серебристое — описывало неровный, опасный круг. Блик света — отражение низкого солнца на корпусе.

Офицер ПВО уточнил:

— Это наш «Нимрод»?

— Частоты совпадают. Но он не отвечает.

Мур поднёс бинокль. И увидел невозможное. Самолёт, огромный, тяжёлый, почти гигант, входил в нисходящую спираль. Без огней. Без связи. Без экипажа — хотя этого адмирал ещё не мог знать.

— Мать Божья… — прошептал кто-то позади.

Вахтенный офицер на мостике авианосца спросил нервно:

— Уводим курс?

Мур сжал поручень.

— Уже поздно. Слишком поздно.

«Нимрод» прошёл над морем в 60 метрах (уточнить высоту борта корабля), подняв гейзер брызг. Перекувыркнулся. Выпрямился.

И ударил в правый борт «Инвинсибла» почти ногой танцора, но массой в сорок тонн. Удар был страшным не из-за величины, а из-за угла: крыло распороло кормовую зону ангара, словно нож режет мягкую ткань. Потом последовал стук корпуса о надстройку. Сирены взвыли.

«Харриеры» на палубе прыгнули на креплениях. Люди попадали.

Мур впервые за двадцать лет почувствовал реальный шок — не от врага, а от своего же самолёта.

— Пожарный расчёт — к правому борту! Закрыть переборки! Все системные посты — аварийный режим! Отчёт о повреждениях!

Корабль дрожал, как живой. Офицер инженерной службы прибежал через три минуты.

— Сэр… у нас… это невероятно… двигатель самолёта пробил палубу… заклинил лифтовую шахту… авиагруппа не может взлетать. И едва ли сможет в ближайшие сутки. Или дольше.

В голосе — отчаяние. Мур закрыл глаза.

— Какая причина?

Ответом была полная тишина.

— Навигационная ошибка? — спросил он.

— Возможно… отказ оборудования… перегруз экипажа… сильный ветер…

Политически корректный бардак. Он понимал: объяснить случившееся будет так же сложно, как объяснить буре, почему она сметает дома только бедных.

* * *

В ту ночь «Инвинсибл» стал не боевым кораблём, а больным гигантом, которого вели на буксире.

И ни один репортёр в Лондоне, ни один член парламента, ни один министр обороны никогда не узнал истинную причину:

Как одна десятитысячная доля процента в фазе датчика, искажённая «Другом», превратила самый грозный авианосец Британии в беспомощную стальную раковину.

* * *

Через месяц Оскар отправился «укреплять международную солидарность» в одно из посольств, где ему предстояло много писать правильных отчётов и мало общаться с теми, кто мог бы снова зажечь его идеями Камило.

Бельтран внезапно «устал» — так писали в записке — и согласился на «почётный отдых с возможностью редких выступлений перед ветеранами». Студенты ещё какое-то время шептались, писали на стенах аудитории его цитаты. Потом появились новые лозунги, новые кумиры.

Третий — тот самый осторожный чиновник внешней торговли — остался на своём месте. Его телефоны тихо слушали, его переписку аккуратно читали. Он сам об этом не знал, но каждый раз, когда он шёл на очередную встречу с «интересными людьми», где звучали слова про «вторую волну», где-то у нас загоралась лампочка: «в этом кабинете снова пошёл ток».

Мы официально продолжали бороться с каналами связи и финансирования «второй волны». Неофициально — начали регулировать ток в головах своих же людей. И вот тут, в этих тёплых, немного затхлых коридорах, я особенно остро почувствовал, как тонка грань между нами и теми, против кого мы играем. Камило манипулировал людьми, превращая их в узлы своей наркосети. Мы — тоже. Разница была в том, что мы иногда останавливались и спрашивали себя, где заканчивается лечение и начинается эксперимент. Иногда.

* * *

Ночь сейчас над Гаваной была не чёрной, а коричневатой — смешанный свет фонарей, сигар и старых ламп делал небо низким, почти комнатным. Машина остановилась у бокового входа в здание, где за день решали вопросы, от которых у половины континента портилось пищеварение. Сейчас здесь было почти тихо.

На лестнице пахло воском, потом и дешёвым одеколоном. Вентилятор под потолком лениво гонял тёплый воздух. Щеглов остался внизу, у дверей. Я поднялся с генералом наверх — к двери без таблички, которую мы уже успели выучить наизусть.

В приёмной сидел худой офицер с аккуратно подстриженной бородкой и «Карабеллой» на столе. Он поднял взгляд, кивнул, снял трубку, сказал вежливо пару слов. Через минуту нас впустили.

* * *

Кабинет Фиделя выглядел так, как и должен был выглядеть кабинет человека, который одновременно премьер, главком и главный идеолог. Большая карта Латинской Америки на стене — с кружочками и стрелками, в углу — старое кресло-качалка, на столе — пепельница, переполненная обрезками сигар. В углу тихо гудел кондиционер, но жару он не побеждал, а только перемешивал.

Фидель стоял у карты, в привычной зелёной форме, с сигарой в руке. Возле стола сидели двое: Рамиро — от ЦК, широкоплечий, с толстым блокнотом, и невысокий человек в очках — министр здравоохранения, фамилию которого я так и не запомнил, зато запомнил его голос по радио. На краю стола лежал некий серый аппарат.

— Ну что, compañeros, — сказал Фидель, обернувшись, когда мы вошли. — Готовы говорить о морали и деньгах?

Генерал чуть кивнул.

— Скорее о том, как перестать быть только пожарниками, — ответил он. — И хотя бы один раз построить дом на месте пожарища.

Это прозвучало дерзко. Я сел сбоку, чтобы видеть и стол, и карту. «Друг» уже мягко шевелился где-то на краю сознания.

«Я готов, — шепнул он. — Все нужные сводки по Камило, интерферону и экспортной статистике у меня под рукой.»

Это «под рукой» в его случае означало орбиту, сервера и много всего, что Фиделю лучше бы не объяснять.

Фидель потушил окурок, закурил новую сигару, опёрся руками о стол.

— Мы показали Камило, что можем резать его сеть, — сказал он, не поднимая голоса. — В Карибах, в Панаме, на его белых дорожках. Это хорошо. Но вы сами понимаете, что если мы просто переломим ему пару пальцев, появится другой музыкант. Или тот же, только осторожнее. Место не останется пустым.

Он постучал пальцем по карте на северее Колумбии.

— Кокаин — это не просто наркотик, — продолжил он. — Это валюта, это оружие, это идеология поражения. Он говорит бедным: «Ты ничего не изменишь, но можешь забыться». Мы ответили ему ножницами. Неплохо. Но если мы сами не предложим миру что-то лучше кокаина — туда придёт кто-то другой. Хуже, лучше — не важно. Чужой.

Он посмотрел на генерала.

— Я слушаю, Филипп Иванович.