Сказки старых переулков - Алексей Котейко

передвигая столбики монет, и сводя счета за день. Пахло дублёной кожей, воском, дратвой, по полкам в свете свечей тускло поблескивала кожа сёдел, сумок, ремней. Наконец, подсчёты были закончены, но закрывать гроссбух мужчина не спешил. Он полез в широкий кушак, и вынул оттуда деревянную полую трубочку, залитую с двух концов сургучом: в таких обычно перевозили важные депеши.

Хрустнула под ножом для бумаг сургучовая печать, изображавшая оглянувшегося единорога, вставшего на дыбы. Из трубочки с тихим шелестом выпали плотно свёрнутый лист бумаги и туго набитый кошелёк, отозвавшийся при ударе о стол тяжёлым золотым звоном.

Якуб развернул письмо и по складам – в грамоте он так и не стал силён, хотя разбирать счёт и делать бухгалтерские пометки научился достаточно быстро – прочёл первые строчки: «Волею Его Величества, господина земель…» и далее, в самом конце: «…назначается личным Королевским Скорняком с жалованьем из казны в тысячу дукатов в год».

Мужчина, глядя на завязанный кошель с деньгами, задумчиво потёр уже начавшую седеть бороду. И в темноте лавки почудился какой-то смутно узнаваемый, будто раньше слышал, голос:

– Прими.

Якуб настороженно оглянулся, рука сама потянулась под прилавок, где была спрятана крепкая дубинка со стальным шаром на конце. Но нет: в лавке было тихо, лишь перетекали друг в друга в свете свечей тени от товара скорняка – чёрные, рыжие, табачные…

* * *

Барон сонно покачивался в седле, труся вслед за каретой. Он уже не раз пожалел, что, вопреки уговорам жены, решил всё-таки ехать верхом. Сейчас можно было бы подрёмывать на подушках, и пусть в карете трясёт – всё равно это лучше, чем отбивать такт филейными частями о седло. К тому же седло было отвратительным – за что подлецу-конюху ещё влетит, а может, и не только ему, но и управляющему. Уж в чём в чём, а в сёдлах и коже нынешний барон, лет тридцать тому назад сапожник, а потом скорняк с Медной улицы, прекрасно разбирался.

Время текло неспешно, до соседского замка было ещё без малого двадцать лиг, и казалось, что кортеж на дороге остановился, или движется сквозь густую патоку, залипая в ней, как мухи. Стражники сняли шлемы, но и под лёгкими стёгаными шапочками с них в три ручья лился пот. Маленький короткошеий капрал с лихо закрученными, в полголовы, усами – и тот устал настороженно озираться на придорожные кусты.

Капрала первого и выбила из седла пуля. Следом полетели кувырком некоторые охранники, другие схватились за сабли и карабины, а из лесу с воплями повалила шайка. В миг всё смешалось вокруг кареты в один орущий, стонущий, палящий и с лязгом схлёстывающийся клубок. Разбойники, неожиданностью нападения поначалу потеснившие стражу, быстро потеряли преимущество, и постепенно стали отступать под слаженным натиском стражников.

Сам старый барон с пистолетом в руке кружил у кареты, когда на её крышу вскарабкался один из бандитов. Ударом дубинки он свалил с козел кучера, полоснул ножом лакея на запятках, и сунулся было внутрь, но хлопнул выстрел, разбойник взвыл и скатился на землю. Барон с разряженным пистолетом тронул лошадь вперёд, собираясь затоптать подлеца, когда тот вскочил на ноги.

Из раздробленного плеча хлестала кровь, но бандит словно не чувствовал боли. Изумлённый барон увидел, как тот вдруг загримасничал, став похожим на обезьяну, и затем, погрозив пальцем старику, сказал лишь одно:

– Плати!

– Якуб! – крик жены резанул по ушам, барон обернулся – как раз чтобы увидеть, как внутрь кареты лезет второй разбойник, а откуда-то сверху на седую голову самого барона опускается топор на длинной рукояти. Мелькнуло ещё что-то напоследок: силуэт всадника в отдалении, в табачного цвета костюме, с любопытством взирающего с лесистого склона вниз, на развернувшееся на дороге побоище.

* * *

Пьяница вздрогнул и проснулся.

– Прошу пана расплатиться, – громыхнул голос корчмаря.

Якуб торопливо зашарил по карманам старого жилета, но там было пусто. Проверил на всякий случай и брюки, истрёпанные на щиколотках до бахромы, но и тут в карманах не нашлось ни единого медяка. Он нарочито медленно поднял кружку с остатками пива – если уж вылетать из корчмы с треском, так хоть допить – и на последних глотках почувствовал, как по зубам ударило что-то металлическое. Якуб заглянул внутрь, и не поверил своим глазам: на дне, в вонючей кислой лужице, лежал серебряный грош.

– Вот она и оплата, – заметил чей-то вкрадчивый, чуть насмешливый голос.

За столом напротив Якуба сидел элегантный господин в табачного цвета костюме. Нога на ногу, на колене треуголка в тон костюму, в руке тонкая тросточка. Он приветливо улыбнулся пьянице, и лёгким кивком указал на кружку.

Ещё не совсем очнувшись от хмельного сна, сапожник с Медной улицы вновь заглянул внутрь. Грош никуда не исчез, он всё так же тускло поблескивал в пивной лужице, и приглашал воспользоваться редкой удачей. Вдруг что-то зловещее почудилось Якубу в том, как по мокрой монете пробежал неверный свет свечи. Будто видел он что-то похожее когда-то давно, не здесь и не сейчас, или даже слышал, а было это вовсе не с ним…

– Свят, свят, свят, – закрестился сапожник, моментально трезвея, и согнулся под столом.

– Эй, эй! – корчмарь тронул его за плечо, решив, что перебравшего пьяницу сейчас вывернет.

– Да погоди ты! – зло огрызнулся сапожник.

Якуб стащил башмак с левой ноги, взял со стола двузубую вилку, ковырнул подмётку, и вытряхнул из каблука припрятанный на самый распоследний случай серебряный грош. Потускневший, щербатый – не чета новенькому, будто вчера отчеканенному, что лежал в кружке.

Корчмарь брезгливо взял монету, и с гордым видом удалился. Сапожник покосился на сидящего напротив и молчащего господина, потом нахлобучил на голову свой потрёпанный берет, и шагнул за дверь – наружу, к холодному февральскому воздуху и спящему под звёздным небом городу. Вернувшийся корчмарь вежливо, чуть не с поклоном, забрал кружку элегантного господина, подхватил мимоходом кружку Якуба.

Но едва корчмарь развернулся, и тяжело зашагал к стойке, как глаза незнакомца устремились вслед широкой спине, а на губах заиграла хитрая усмешка.Что-то тихо звякнуло. Корчмарь перевернул кружку пьяницы, вытряхнул на ладонь грош, покрутил его в пальцах и быстро опустил в кошелёк. Господин в табачном костюме, казалось, ничего не заметил – он как раз раскуривал тонкую глиняную трубочку.

В руке у господина в табачном костюме блеснул золотой дукат.

История десятая. «Алхимик»

Алхимик поселился в доме у старой крепостной башни, на самом углу вала, поздней осенью. Город ёжился под ненадёжным зонтом из последних не опавших листьев, а небо щедро поливало его