Сказки старых переулков - Алексей Котейко

оставались на этой земле. Как кусочки мозаики ложатся один подле другого, так на перекрёстке дорог рождался Город. Ряды теснящихся друг к другу домиков взбирались по крутым, затянутым туманом, склонам горной долины. К небу под серыми тучами поднимались колокольни и минареты. Узкие петляющие улочки переходили в лабиринт таких же узких торговых рядов, над которыми постоянно плыл запах кофе, жареного мяса и свежего хлеба. Звенели молоточки медников, шаркали по булыжным мостовым тысячи ног, сотни голосов сливались в нестройный гул вечно движущейся, спешащей толпы, над которой время от времени проносился протяжный зазыв водоноса.

Казалось, Город родился не по какой-то причине, а вопреки. Вопреки прокатывавшимся через долину войнам. Вопреки расцветавшим и вновь рушившимся в прах царствам. Вопреки тем, кто в слепой ярости призывал истребить всех, молившихся и веривших иначе. Вопреки реке и ручьям, которые из-за таявшего в горах снега выходили из берегов и сметали со склонов храмы, мечети, домики, рынки, дворцы. После каждого пожара, после каждого набега врагов, после наводнений и землетрясений, погромов и смут Город вновь оживал. Для чужестранцев, заглядывавших в котловину между седых гор, всё происходящее выглядело чудом, но чудом это не было. Была память – о пролитой крови и о предках, чьи могилы зарастали травой на крутых склонах долины. Было упрямство, не позволявшее уйти, не дававшее самому выдернуть и уничтожить свой кусочек причудливой мозаики. И была вера, дававшая силы начинать заново, когда от усталости и тоски опускались руки и подкашивались ноги.

* * *

Луч солнца, разорвавший серую пелену апрельских туч, пересёк небосвод и растерянно замер на пустынной булыжной мостовой. Холодный ветер с ещё покрытых снегом гор гнал по безлюдному рынку обрывки газет, листы растерзанных книг, пакеты. Содранный им со стены вербовочный плакат упал перед ступеньками собора и остался лежать там, словно приклеенный. Сквозь гербовый щит и строчки призыва медленно проступало грязно-бурое пятно не успевшей до конца засохнуть крови: час тому назад миномётная мина убила перед собором шестерых.

На чердаке пахло пылью, рассохшимся от старости деревом, кошками и тем неуловимым запахом вечной кухни, которым с годами обрастают небольшие дома, но который никогда не поселяется в многоэтажках. Снайпер с позывным «Кошава» за укрытием из поломанных стульев, комода и изъеденных молью ковров был практически неразличим, зато ему в оптический прицел был прекрасно виден противоположный берег реки. Обмотанный тряпьём ствол винтовки время от времени чуть смещался: рыночная площадь. Собор. Пустые провалы окон на единственной уцелевшей стене разрушенной четырёхэтажки.

Дольше всего прицел задерживался на здании городского совета, стоявшем у самой набережной, метрах в трёхстах от его позиции. Внутри этой высотки пожар уничтожил всё, что могло гореть, и теперь к небу поднималась исполинская обугленная головешка в двадцать этажей. Там, среди чёрных дыр, оставленных попаданиями тяжёлой артиллерии, скрывался и выжидал вражеский стрелок, «работавший» по линии окопов на гребне холма и записавший на свой счёт уже несколько десятков бойцов – в том числе трёх снайперов. Кошава и его напарник с позывным «Кава» были откомандированы на этот участок фронта неделю назад: последняя попытка командования избавиться от хитрого и вконец обнаглевшего стрелка. Теперь бойцы бригады, удерживавшей позиции возле старого еврейского кладбища, в напряжении ждали, чем закончится эта охота.

Налетевший ветер принялся яростно трепать и рвать облака, разгоняя их с небосклона. К первому солнечному лучу добавились ещё, и ещё, пока, наконец, измученный войной Город не залили золотистые потоки света. Солнце только-только поднялось над горами, и теперь оно оказалось почти за спиной у засевшего на чердаке снайпера – сделав полумрак его укрытия совершенно непроглядным для взгляда снаружи и одновременно высветлив каждую комнату и каждый оконный проём в высотке за рекой. В ту же минуту выше по улице раздался хлёсткий хлопок выстрела: это напарник, как и было условлено, отвлекал внимание противника. Кошава приготовился – он знал, что сейчас Кава, оставив вместо себя «куклу», уже ушёл с позиции. Вопрос был лишь в том, насколько быстро на другой стороне сумеют вычислить место выстрела, и клюнет ли на приманку вражеский снайпер.

В глубине одного из помещений сгоревшего городского совета блеснуло, и одновременно с противником выстрелил выжидавший Кошава. От стены будто отделился кусок штукатурки: бесформенное чёрно-серое пятно рухнуло на пол. Снайпер ещё секунду всматривался в прицел, потом подхватил горячую гильзу, выбрался на ржавую пожарную лестницу с противоположной от реки стороны дома, и дворами ушёл к своим.

* * *

В подвале, превращённом в казарму, собрались почти все бойцы их взвода. В тёплом полумраке плыли облачка табачного дыма и гомон голосов. Кошаву, вошедшего первым, встретили возгласы приветствий:

– Добро!

– Хвала!

Не отвечая на посыпавшиеся со всех сторон вопросы, снайпер прошёл к своей койке, закурил и, замурлыкав под нос какую-то бессвязную мелодию, принялся разбирать винтовку. Обступившие его бойцы тревожно переглядывались: они уже знали, что обманчивое это мурлыканье означает у Кошавы едва сдерживаемую ярость. Заскрипела дверь и, пригнувшись, в подвал вошёл худощавый Кава. Внимательно оглядев собравшихся своими вечно печальными глазами, он подошёл к бочке с водой, зачерпнул из неё мятой алюминиевой кружкой и долго пил. Потом ещё раз окинул взглядом молча смотревших на него со всех сторон бойцов.

– Девојка. То је била девојка.

* * *

Прошла четверть века, и Город вновь возродился. Вопреки артиллерийским обстрелам и пожарам. Вопреки минам, падавшим на рыночных площадях и в парках. Вопреки снайперам, подстреливавшим случайного прохожего так, чтобы тот не умирал сразу – и выжидавшим, пока к раненому на помощь не придут другие, чтобы уложить рядом на мостовой два-три трупа. Но мозаики больше не было. Веками крепнувший цемент её, замешанный на слезах и крови, вдруг стал хрупким и ломким, в одночасье рассыпался дорожной пылью, которую тут же разнёс неугомонный ветер. Вера больше не давала сил, и на крутых склонах долины не осталось могил предков: люди выкапывали истлевшие кости и выкорчёвывали заросшие травой надгробия, чтобы забрать их с собой. Но куда – этого они и сами не знали.

По главной улочке Старого Города, представлявшей собой сплошную череду лавок, кальянных, кондитерских и чевапниц, неспешно шёл мужчина лет пятидесяти. Людской поток, в котором смешались горожане и туристы, вынес его на главную площадь, оттуда на набережную, а по ней – к скромному бетонному мосту с чугунными решётками, напротив которого сверкало стеклом и сталью восстановленное здание городского совета.

Мужчина нерешительно остановился у моста. Взгляд его, задумчиво блуждающий по окрестным холмам, отыскал сперва старое еврейское кладбище, почти скрытое от глаз пышно