Голоса времени - Джеймс Грэм Баллард

с жесткими волосами, острым носом и ртом, он внимательно следил за фигурами. Лэнг регулярно играл против Морли с тех пор, как поступил в клинику четыре месяца назад, и они были почти равными соперниками – за исключением, возможно, небольшого преимущества Морли. Но сегодня вечером Лэнг начал с новой атаки и через десять ходов завершил свое развитие, начав раскалывать оборону Морли. Его разум был ясен и отточен, он был полностью сосредоточен на предстоящей игре, хотя только сегодня утром наконец-то вышел из туманного состояния постгипноза; он и двое других игроков дрейфовали сквозь этот психотропный кисель в течение трех недель, как подвергнутые лоботомии призраки.

Позади него, вдоль одной из стен зала, располагались кабинеты, где размещался наблюдательный пост. Обернувшись, он увидел чье-то лицо, смотревшее на него через круглое окошко в одной из дверей. Группа санитаров и интернов караулила в постоянной готовности к казусам, держа под рукой все необходимое для первой помощи; но пока что дверь в заготовленную трехместную палату оставалась плотно закрытой. Лицо наблюдателя исчезло, и Лэнг улыбнулся, вспомнив, какое современное оборудование применялось для ухода за ними. Свой перевод в клинику Нила он считал удачей и был абсолютно уверен в успехе операции. Нил заверил его в том, что в самом худшем случае резкий скачок метаболитов в крови может вызвать легкую апатию. Мозг никак не пострадает при этом.

– Нервные волокна, Роберт, никогда не устают, – снова и снова повторял ему Нил. – Мозг попросту не знает, каково это – уставать.

Ожидая, пока противник сделает ход, Лэнг посмотрел на часы, висевшие на стене. Двадцать минут первого. Морли зевнул, и серая кожа на его скулах болезненно натянулась. Он выглядел усталым и повергнутым в уныние; опустившись в кресло, он закрыл лицо рукой. Лэнг думал о том, какими хрупкими и примитивными вскоре будут казаться те, кто спит, чей разум каждый вечер отключается под грузом накапливающихся токсинов, а границы бытия размываются. Внезапно он осознал, что в этот самый момент спит и сам Нил. Перед глазами возникла странная, сбивающая с толку картина, в которой Нил свернулся калачиком на смятой постели двумя этажами выше, с низким уровнем сахара в крови и рассеянным сознанием.

Лэнг посмеялся над собственным тщеславием, а Морли поднял ладью, только что им же передвинутую.

– Я, должно быть, слепну. Что я делаю?

– А я, – сказал Лэнг, снова засмеявшись, – я вот понял, что только что проснулся.

Морли улыбнулся.

– Хороший прогноз на всю неделю. – Он поставил ладью на нужное место, выпрямился и посмотрел на пару игроков в настольный теннис. Горрелл нанес быстрый удар ракеткой слева, пустив снаряд низко над сеткой, и Эйвери побежал за мячом.

– С ними, кажется, все в порядке. А ты как?

– Лучше не бывает, – отозвался Лэнг. Его взгляд скользнул вверх-вниз по доске, и он двинул фигуру вперед, прежде чем Морли успел перевести дух. Обычно они доигрывали партию до победного, но сегодня Морли спасовал уже на двадцатом ходу.

– Молодец, – ободряюще сказал он. – Скоро ты сможешь сразиться с Нилом. Может быть, еще партию?

– Нет. На самом деле, игра наводит на меня скуку. Я вижу, что это может стать проблемой.

– О проблемах подумаем позже. Дай себе время встать на ноги.

Лэнг достал один из альбомов Баха с полки в шкафу для грампластинок. Он поставил на проигрыватель «Бранденбургский концерт», опустил иглу и расслабленно откинулся на спинку стула, внимательно вслушиваясь в музыку.

«Лучше не бывает, как же, – подумал Морли, глядя на Лэнга. – Бред, да и только. Попробовал бы ты сейчас пробежаться по залу. А ведь три недели назад твоей шустрости гепард позавидовал бы».

Следующие несколько часов пролетели незаметно.

В половине второго все испытуемые поднялись в операционную, где Морли и один из интернов провели беглый медосмотр, проверив почечный клиренс, частоту сокращений сердца и рефлексы.

Снова одевшись, они зашли в пустой кафетерий перекусить и расселись по табуреткам, споря, как назвать этот новый для них, пятый по счету, прием пищи. Эйвери предложил вариант «мидфуд», Морли – «манч». В два часа они заняли свои места в неврологическом кабинете и провели пару часов за просмотром документальных фильмов о своем трехнедельном гипнотрансе. Когда программа закончилась, они направились в спортивный зал – ночь близилась к концу. Они все еще были расслаблены и веселы; Горрелл шел впереди, поддразнивая Лэнга по поводу нескольких эпизодов в фильмах, имитируя его странную походку в состоянии транса.

– Глаза закрыты, рот открыт, – произнес он, чуть не врезавшись в проворно отскочившего с пути Лэнга. – Посмотри на себя – даже сейчас ситуация не лучше. Поверь мне, Лэнг, ты не в сознании, ты – сомнамбула. – Он обернулся к Морли: – Так ведь, доктор?

– Даже если и так, не он один такой. – Морли подавил зевок. Он следовал за ними по коридору, изо всех сил стараясь не заснуть. Казалось, это он, а не трое мужчин перед ним, не спал последние три недели.

Хотя в клинике было спокойно, по приказу Нила все лампы в коридорах и на лестнице были оставлены включенными. Двое санитаров, шедших впереди, проверяли, надежно ли закрыты окна и двери. И всюду – ни одной затемненной ниши; ни одной естественной ловушки для теней. Нил настоял на этом, неохотно признавая возможную рефлекторную связь между темнотой и сном:

– Что ж, давайте вот на чем сойдемся: у всех организмов, за исключением немногих, эта связь достаточно сильна, чтобы зваться «рефлекторной». Выживание высших млекопитающих зависит от очень острого сенсорного аппарата в сочетании с разнящейся способностью хранить и классифицировать информацию. Погрузите их во тьму, перекройте поток визуальных данных в кору головного мозга – и они будут парализованы. Сон – это защитный рефлекс. Он снижает скорость метаболизма, экономит энергию, повышает выживаемость организма, интегрируя его в среду обитания…

На середине лестничной площадки имелось широкое окно с закрытыми ставнями, выходившее на парковый пейзаж за клиникой. Проходя мимо него, Горрелл остановился. Он подошел, опустил жалюзи, затем отодвинул задвижку.

Все еще держа окно закрытым, он повернулся к Морли, наблюдавшему за происходящим с лестничной площадки наверху.

– Смотреть наружу нельзя? – спросил он.

Морли по очереди оглядел каждого из троих мужчин. Горрелл был спокоен и невозмутим – очевидно, за его действием не стояло ничего более зловещего, чем праздная прихоть. Лэнг сидел на перилах и с любопытством наблюдал за происходящим с выражением клинической незаинтересованности. Только Эйвери казался слегка встревоженным, его худое лицо побледнело и осунулось. У Морли мелькнула неуместная мысль: «Всего четыре утра, а у них уже синева на щеках – придется