Год урожая 2 - Константин Градов

в квартальном отчёте: «Запущена программа стимулирования лояльности персонала через развитие микропредпринимательских инициатив. ROMI — 1200%. Retention rate — 100%.» Здесь — проще: люди перестали уезжать. Впервые за десять лет — ни одна семья не уехала из Рассветово. Ни одна. Потому что — зачем? Здесь — подряд, бонус, подсобное. Здесь — деньги. Здесь — жизнь.

Но — была и тень.

Нина пришла в конце августа. Без предупреждения — как в прежние времена. Но — другая. Не с «сигналом». С — вопросом.

— Павел Васильевич. Двор Петренко — записался на подсобное?

— Записался. Двадцать пять соток. Картошка, лук.

— Двор Петренко продаёт на рынке не только своё. Петренко скупает у соседей — по три рубля за ведро — и перепродаёт по пять. Это — спекуляция. Статья сто пятьдесят четыре УК РСФСР.

Я помолчал. Посмотрел на неё. Нина — знала. Нина — следила. Не потому что «стукачка» — потому что парторг. И — потому что я сам сказал: «контроль будет». Она — контролировала. И — нашла.

Петренко. Василий Петренко — мужик лет сорока, тихий, неприметный. Работал в бригаде Митрича. Не лучший, не худший — серединка. Но — с жилкой. С торговой жилкой, которая в другое время и в другой стране сделала бы его бизнесменом, а в Советском Союзе — делала потенциальным подсудимым.

Скупать у соседей по три и продавать по пять — да, формально это спекуляция. Статья 154 УК РСФСР — до двух лет. На практике — применялась редко, обычно за крупные суммы. Но — если Хрящев узнает… если Фетисов узнает… если ОБХСС получит сигнал… — «подсобное» «Рассвета» превратится из «выполнения Постановления ЦК» в «рассадник спекуляции». И вся программа — под ударом.

— Нина Степановна, — сказал я. — Спасибо, что сказали. Я — разберусь.

Она кивнула. Встала. У двери — остановилась.

— Павел Васильевич. Я — не жалуюсь. Я — предупреждаю. Разница есть.

— Есть, — согласился я. — И я её ценю.

Она ушла. А я — думал. Вот оно — то, о чём предупреждала та же Нина на первой встрече: «Люди есть люди.» Дай возможность — и большинство будет честно работать. Но найдётся один, который схитрит. И этот один — может подставить всех.

С Петренко я поговорил вечером. Без свидетелей, без протокола — один на один. Объяснил просто: «Василий, если хочешь торговать — торгуй своим. Скупаешь чужое — это статья. Не моя — уголовная. Я тебя прикрывать не буду. Хочешь зарабатывать больше — возьми больше соток, посади больше, продай больше. Своё. Понял?»

Петренко — понял. Побледнел, покивал, пообещал. Перестал ли скупать — не знаю. Но — осторожнее стал. А Нина — смотрела. И это — как ни парадоксально — было хорошо. Потому что внутренний контроль — лучше внешнего. Нина, которая предупреждает, — лучше, чем инспектор ОБХСС, который приезжает.

Система работала. С трением, с рисками, с «людьми, которые есть люди». Но — работала. Подсобное хозяйство — запущено. Деревня — зарабатывает. Нина — контролирует. Петренко — предупреждён.

А впереди — май. Проверка. ОБХСС. По доносу Хрящева — я был в этом почти уверен. Но — это потом. Сейчас — февраль. Сейчас — подготовка. Сейчас — работаем.

Глава 7

Москва встретила меня так, как Москва встречает провинциала: равнодушно.

Курский вокзал — серый, шумный, с запахом мазута, хлорки и чего-то неуловимо столичного, что складывалось из тысячи мелочей: другой ритм, другая плотность людей, другой уровень спешки. Деревня живёт медленно — утро, день, вечер, повтор. Москва — как конвейер, на котором все детали движутся одновременно и в разных направлениях.

Последний раз я был в Москве в прошлой жизни — в двадцать четвёртом, на переговорах с федеральной сетью, третий этаж бизнес-центра «Белая площадь», капучино в стакане за триста рублей и PowerPoint на сто двадцать слайдов. Теперь — тысяча девятьсот восьмидесятый, плацкартный вагон, чай в подстаканнике и направление на совещание по олимпийскому снабжению, подписанное Сухоруковым.

Олимпийское снабжение. Москва-80. Через четыре месяца — Олимпиада, которую я помнил по школьным учебникам и ностальгическим передачам: Мишка, улетающий в небо, слёзы на трибунах, бойкот пятидесяти с лишним стран. Для страны — праздник и трагедия одновременно. Для меня — логистическая возможность.

Потому что Олимпиада — это не только спорт. Олимпиада — это снабжение. Продовольственное снабжение Москвы на уровне, невиданном со времён коронации Николая II — ну, или с последнего партийного съезда, что по масштабу примерно то же. Мясо, молоко, овощи, фрукты — всё должно быть свежим, качественным и в количествах, от которых обычный советский гражданин заплакал бы от счастья. И всё это — из колхозов и совхозов страны. Из таких, как «Рассвет».

Сухоруков устроил мне место в списке поставщиков. Не из альтруизма — из расчёта: если «Рассвет» поставляет мясо и молоко для Олимпиады, это — галочка району. Район — поставщик олимпийского качества. Звучит. В отчёте — золотом.

Совещание — в здании Министерства торговли на Мясницкой. Огромный зал, люстры из хрусталя, паркет, который помнил, наверное, ещё наркомов. За столами — человек двести: снабженцы, директора баз, начальники отделов, представители колхозов и совхозов со всей страны. Гул, бумаги, графики поставок, объёмы, даты, маршруты.

Я — маленький председатель из Курской области. Один из двухсот. Тысяча шестьсот гектаров, сто восемьдесят коров, семь тракторов (уже девять, но в документах — семь). На фоне совхозов-гигантов из Краснодара и Ставрополья — пыль. Песчинка.

Но — песчинка с ушами. Я слушал. Запоминал. Считал. Профессиональная привычка из «ЮгАгро»: на любом совещании — десять процентов полезной информации в море шума. Нужно отфильтровать. Вычленить. Записать.

Фильтровал. Вычленял. Записывал.

Олимпийское снабжение — это не просто «привезите мясо». Это — система. Фондирование: кто, сколько, когда, по какой цене. Логистика: вагоны-рефрижераторы, автотранспорт, склады. Качество: ветконтроль, сортность, документация. И — главное — связи. Потому что тот, кто встроится в олимпийскую цепочку, получит не только разовый заказ. Получит — контакты. Московские контакты. А московские контакты в советской экономике — это как выход на IPO в мире капитализма: качественно другой уровень возможностей.

После официальной части — фуршет. В смежном зале, поменьше: столы с бутербродами (с ветчиной! настоящей! не тушёнкой, а ветчиной!), графины с минералкой и — коньяк. Армянский, разумеется. Три звезды.

Я стоял у окна с чашкой чая — не пил уже тринадцать месяцев, и привычка работала надёжнее любого замка — и наблюдал. За людьми.