Год урожая 2 - Константин Градов

тихо. Другим голосом — не деловым, не обаятельным, а — настоящим. — Знаете, что самое тяжёлое в Москве? Не дефицит. Не бюрократия. Не коммуналка. Самое тяжёлое — одиночество. Я здесь двадцать лет. Знаю всех. Меня знают все. А друзей — нет. Деловые партнёры — есть. Знакомые — тысячи. Друзья — нет. Потому что в Москве армянин — всегда чужой. Не враг — чужой. Тебя терпят, пока ты полезен. Перестанешь быть полезным — забудут.

Он замолчал. Я — тоже. Потому что — понимал. Не из сочувствия — из опыта. В прошлой жизни — разведён, одинок, работа-дом-работа. В этой — тоже одинок, только по-другому: человек из будущего, который ни с кем не может поговорить о том, кто он на самом деле. Мы оба — чужие. Он — армянин в Москве. Я — попаданец в СССР. Два одиночества, которые нашли друг друга за столом в «Арагви» — под сациви и «Саперави».

— Артур, — сказал я. — Приезжай в Рассветово. Не по делу — просто так. Тамара — пироги. Кузьмич — самогон, но ты можешь привезти своё вино. Валентина — картошка с укропом. И — тишина. Настоящая, деревенская. Без Москвы.

Артур посмотрел на меня. Долго. Потом — улыбнулся. Не хитро — тепло.

— Приеду, Дорохов. Обязательно приеду.

На следующее утро — вокзал. Поезд на Курск. Плацкартный вагон, чай в подстаканнике, бельё за рубль. За окном — Подмосковье, потом — Тула, потом — Орёл, потом — родные курские просторы.

В портфеле — бумаги: договор на поставку мясной и молочной продукции для олимпийского снабжения (официальный, через фонды, чистый), список материалов для коровника (неофициальный, через Артура, серый), и — визитка. Маленький картонный прямоугольник с золотым тиснением: «Мкртчян А. Г. Система Моссовета. Тел.» Телефонный номер — московский, шестизначный.

Визитка. Кусочек картона, который стоил дороже, чем весь мой блокнот. Потому что за этим кусочком — цемент для коровника. Кирпич для стен. Трубы для молокопровода. И — человек. Живой, тёплый, одинокий, обаятельный — и хитрый — человек, который знал всех и нуждался в друге.

В блокноте я написал:

«Москва. Итог: олимпийское снабжение — подписано. Материалы — будут. Артур Мкртчян — ключевой контакт. Не 'полезный знакомый" — человек. Запомнить. Не потерять.»

Глава 8

Первый кирпич привезли четвёртого апреля.

Грузовик — не наш, а «левый», из Подольска, с номерами Московской области и водителем, который знал только три слова: «куда сгружать?» — пришёл в шесть утра, когда деревня ещё спала. Двенадцать тысяч штук силикатного кирпича, белого, аккуратного, стянутого проволокой в поддоны. Первая партия — из пятидесяти тысяч, обещанных Артуром.

«Невостребованные остатки подмосковного кирпичного завода», — значилось в накладной. На практике это означало: завод перевыполнил план, излишки лежали на складе, директор — знакомый Артура — списал их по остаточной стоимости и отгрузил по «просьбе партнёра из системы Моссовета». Формально — чисто. Фактически — та самая серая зона, без которой в советской экономике не строилось ничего: ни заводов, ни коровников, ни светлого будущего.

Я стоял у правления и смотрел, как грузовик заезжал на площадку — участок за фермой, размеченный колышками и верёвкой ещё в марте. Разметку делал Крюков — с той же аккуратностью, с какой размечал поля. Площадка — шестьдесят на двадцать метров. Коровник на двести голов. Мечта Антонины, нарисованная в тетрадке с коричневой обложкой.

Антонина стояла рядом. В ватнике, в сапогах, с лицом человека, который видит, как мечта начинает обретать форму — буквально, из кирпича и цемента. Молчала. Смотрела на поддоны, которые грузчики сгружали с машины — один за другим, тяжёлые, белые, геометрически точные.

— Палваслич, — сказала она наконец. Тихо. — Настоящий.

— Настоящий, — подтвердил я.

— Кирпич — настоящий. Значит — коровник будет?

— Будет, Антонина Григорьевна.

Она кивнула. Отвернулась. Я не стал смотреть — но, кажется, вытерла глаз рукавом ватника. Антонина, пятьдесят пять лет, бригадир, который командовал доярками как сержант — взводом, — вытирала глаза при виде кирпича. Двадцать лет мечты — это много. Даже для сержанта.

Перепёлкин приехал через неделю.

Районный архитектор — должность, которая в советской системе совмещала функции согласователя, контролёра и тормоза. Без подписи Перепёлкина ни один строительный проект в районе не мог быть реализован — ни дом, ни сарай, ни нужник. Бюрократический фильтр, через который должен был пройти каждый кирпич — хотя бы на бумаге.

Перепёлкин — мужик лет сорока пяти, с усталым лицом, портфелем и привычкой говорить «нет» раньше, чем выслушает «да». Профессиональная деформация: двадцать лет подписывания и отклонения проектов сформировали рефлекс — любая инициатива подозрительна, пока не доказано обратное.

Он приехал на своей «Волге» — привилегия районного чиновника — и сорок минут ходил по площадке с рулеткой и блокнотом. Мерил. Записывал. Качал головой. Я ходил рядом — терпеливо, как экскурсовод с трудным туристом.

Потом — кабинет правления. Проект на столе — тот, что мы с Антониной доработали, перерисовав её тетрадочные эскизы в нормальные чертежи (Крюков помогал — у него оказалась твёрдая рука чертёжника). Планировка: четыре секции — стельные, дойные, сухостой, молодняк. Широкий центральный проход — для трактора с кормораздатчиком. Вентиляция — приточно-вытяжная, с трубами и козырьками. Молокопровод — от доильных аппаратов до молочного танка. Автопоилки.

Перепёлкин смотрел на чертёж. Смотрел долго — минуты три, что для чиновника, привыкшего к типовым сараям, было вечностью.

— Дорохов, — сказал он наконец. — Это что?

— Коровник, — сказал я. — Новый. На двести голов.

— Я вижу, что коровник. Я спрашиваю — это что за… — он поискал слово, — … американская ферма?

Американская ферма. Комплимент или обвинение — в зависимости от интонации. В данном случае — скорее растерянность. Перепёлкин видел десятки коровников — все одинаковые, типовые, из серии «четыре стены и крыша, корова войдёт — и ладно». А тут — секции, вентиляция, молокопровод. Другой мир.

— Это — типовой проект с улучшениями, — сказал я. Спокойно, как на презентации перед скептически настроенным инвестором. — Вентиляция — по СНиП II-97–76 «Животноводческие здания». Секционная планировка — рекомендация ВНИИ животноводства, публикация в «Зоотехнии», тысяча девятьсот семьдесят восьмой год. Молокопровод — серийное оборудование, АДМ-8, производство Кургансельмаша. Всё — по советским нормам. Ничего «американского».

Перепёлкин слушал. Номера СНиПов и ссылки на публикации — это был его язык. Язык бюрократа: если есть норматив — значит, можно. Если нет — нельзя. Я подготовился: перед визитом провёл