Год урожая 2 - Константин Градов

скажешь? Двадцать лет — это целая жизнь. Двадцать лет мечтать о нормальных условиях работы — и видеть, как каждый год мечта откладывается: «в следующей пятилетке», «когда фонды выделят», «когда район поможет». И — не выделяют. И — не помогают. И — следующая пятилетка — как предыдущая.

— Антонина Григорьевна, — сказал я. — Он будет готов к осени. Обещаю.

— Я знаю, — сказала она. И — впервые за год — улыбнулась. Не широко, не радостно — тихо. Как улыбается человек, который привык не верить — и вдруг поверил.

— Палваслич. Вот тут, — она показала на левый угол фундамента, — будет секция для стельных. Самая тёплая — я хочу, чтобы южная стена. Солнце зимой — низкое, но — греет. Телята должны рождаться в тепле. А вот тут, — показала на центр, — доильный зал. Восемь аппаратов. Молокопровод — по стене, к танку. Танк — вот здесь, у ворот, чтобы машина подъехала и сразу — забрала. А вот тут…

Она рассказывала — и преображалась. Не бригадир — мечтатель. Не сержант — архитектор. Каждый угол, каждая стена, каждый проход — она знала наизусть, как Кузьмич знал свои поля. Где будет стоять какая корова — Зорька у окна, потому что Зорька любит свет, Маня — в углу, потому что Маня — нервная и не любит проходов, Белка — у поилки, потому что Белка пьёт больше всех.

Двести коров — по именам. Двести характеров. Двести судеб. Для Антонины коровник — не здание. Дом.

Я слушал — и думал: вот они, люди, ради которых стоит строить. Не ради плана, не ради встречного, не ради Сухорукова и обкома. Ради Антонины, которая двадцать лет мечтала — и дождалась. Ради Кузьмича, который впервые зарабатывает то, что заслужил. Ради Крюкова, который впервые составил план сам. Ради — людей.

В «ЮгАгро» мы строили объекты для прибыли. Здесь — для людей. Разница — как между домом и коробкой. Снаружи — похоже. Внутри — другое.

Но — стройка есть стройка. А стройка — это не только кирпич и мечты. Это — конфликты.

Первый — предсказуемый: местные против шабашников.

Началось на третий день, когда Ион и его бригада копали траншею. Трое местных мужиков — из бригады Степаныча — стояли у забора и смотрели. Молча, но с тем выражением, которое в деревне означает: «Понаехали.»

К вечеру — тётя Маруся передала (деревенский телеграф, как обычно): «Мужики недовольны. Говорят — почему чужие строят? Мы что — не можем? Почему деньги — им, а не нам?»

Классика. В любой культуре, в любое время — от средневековых цехов до профсоюзов двадцать первого века — одна и та же реакция: «чужие забирают нашу работу». В моей прошлой жизни, в «ЮгАгро», мы сталкивались с тем же, когда нанимали подрядчиков со стороны: местные обижались, считали, что их обошли.

Решение — то же, что и тогда: объяснить, разделить, вовлечь.

Я собрал мужиков — не на собрании, а на площадке, у фундамента. Десять человек — тех, кто ворчал. Плюс Ион — молчаливый, с лопатой в руках, как с оружием.

— Мужики, — сказал я. — Понимаю. Чужие приехали — строят. Обидно. Но — давайте честно. Кто из вас — каменщик?

Тишина. Деревенские мужики умели всё понемногу: починить забор, подлатать крышу, сколотить сарай. Но каменная кладка — это профессия. Ровная стена из кирпича — это не забор из штакетника. Это — уровень, мастерство, опыт. У Иона — двадцать лет. У наших — ноль.

— Вот, — сказал я. — Ион и его ребята — фундамент и стены. Кладка. Потому что — умеют. А вы — крыша, полы, отделка, монтаж оборудования. Работы — на всех. Деньги — тоже на всех. Ион — за кладку. Вы — за всё остальное. Общий бюджет — общий результат. Кто работает — получает. Кто не работает — не получает. Как подряд. Справедливо?

Мужики переглядывались. Степаныч — стоял впереди, руки на груди (опять закрытая поза).

— Палваслич, — сказал Степаныч. — А сколько?

Вопрос о деньгах — всегда хороший знак. Значит — не против, а торгуется. Торговаться — можно.

— Крыша, полы, отделка — по нарядам, расценки — стандартные, плюс двадцать процентов за срочность. Монтаж молокопровода — отдельно, Василий Степанович руководит, бригада — из наших. Общий срок — до октября. Успеваем — бонус. Не успеваем — нет бонуса.

Степаныч считал. Губы шевелились. Потом:

— Нормально.

Высшая степень одобрения. Мужики — разошлись. Ион — молчал, работал. Конфликт — погашен. Не уничтожен — трения будут ещё, когда стройка пойдёт плотнее. Но — первый огонь потушен.

Ион подошёл ко мне вечером. Впервые — сам, без вызова. Стоял — молча, как обычно. Потом:

— Дорохов. Хорошо сказал.

Три слова. Для Иона — целая речь. Я кивнул. Он кивнул. Ушёл.

Молдаване работали. Местные — начали работать рядом. Не вместе — но рядом. Пока — этого хватало.

К концу апреля я сидел в кабинете и смотрел на цифры. Зинаида Фёдоровна — положила ведомость на стол, каллиграфическим почерком, с точкой.

Потрачено: восемнадцать тысяч двести рублей. Фундамент, материалы (первая партия), оплата шабашников (аванс), транспорт.

Осталось в фонде: четыре тысячи рублей. С копейками — Зинаида Фёдоровна и здесь была точна.

Нужно: ещё минимум двадцать тысяч. На стены. На крышу. На оборудование. На оплату — и шабашникам, и местным. На непредвиденное — а непредвиденное на стройке случается всегда, с точностью восхода солнца.

Деньги кончались. Быстрее, чем я рассчитывал. «Советский коэффициент» — всё стоило в полтора раза дороже, чем по смете. Транспорт — дороже. Горючее — дороже. «Мелочи», которых в смете не было, — накапливались и жрали бюджет, как термиты — деревянный дом.

— Палваслич, — сказала Зинаида Фёдоровна. Тоном человека, который констатирует диагноз. — Четыре тысячи. На месяц — хватит. На два — нет.

— Знаю, Зинаида Фёдоровна.

— И?

— И — найдём.

Она посмотрела на меня. Поверх очков — как Сухоруков. (Откуда у них у всех эта привычка — смотреть поверх очков? Профессиональная деформация советского чиновника?)

— Палваслич. Вы каждый раз говорите «найдём». И — находите. Но — однажды может не найтись.

— Может, — согласился я. — Но — не сегодня.

Она вздохнула. Записала. Поставила точку. Ушла.

Я остался с блокнотом. Четыре тысячи. Нужно двадцать. Дефицит — шестнадцать. Откуда?

Сухоруков — можно попросить ещё пять-семь из районного