Год урожая 2 - Константин Градов

(горох — новинка, Крюков предложил: азотфиксация, улучшает почву, плюс — фураж для скота). Степаныч — ворчал, но посеял. «Горох — это для бабок на грядке, а не для поля.» Посмотрим осенью, кто прав.

Бригада Митрича: 400 га — ячмень, овёс, кукуруза на силос. Митрич — молчал и работал. Как всегда.

Залежи: 400 га — яровая пшеница, ячмень. Первый год — не ждали рекордов. Пятнадцать-восемнадцать центнеров — хорошо. Двадцать — отлично.

Кормовые: 400 га — кукуруза на силос, многолетние травы. Для коровника. Для будущего.

Итого: 3200 га. План — выполнен. Посеяно — вовремя, в агрономические сроки, без потерь.

Крюков — подготовил сводку. Положил на стол — аккуратно, в файловой папке (единственной в колхозе, привезённой из Курска). Сводка — его работа. Его план. Его посевная. Впервые — его, не моя.

— Иван Фёдорович, — сказал я. — Лучшая посевная за двадцать лет. Повторяю — лучшая.

Он снял очки. Протёр. Надел. Улыбнулся — той редкой улыбкой, которую я видел только когда он держал горсть чернозёма или когда слышал хруст хорошего колоса.

— Палваслич, — сказал он. — Вы знаете, что мне Крюков из Тимского района звонил? Тополев передал ему наши нормы высева — и тот Крюков спрашивает: «Откуда такие расчёты?» Я говорю: «Из тетрадки.» Он: «Какой тетрадки?» Я: «Моей.»

Он засмеялся. Тихо, с удовольствием — как человек, который впервые понял, что его работа — ценна. Не для отчёта — ценна.

— Хорошая тетрадка, Иван Фёдорович, — сказал я.

— Хорошая, — согласился он. — Двадцать лет писал. Наконец — пригодилась.

Вечером я сидел на крыльце правления. Май. Тепло. Запах земли — свежевспаханной, засеянной, живой. Деревня — тихая, в дымах, в закатном свете. Поля — вокруг: зелёные полосы всходов на чёрном фоне. Красиво — хотя стайлгайд моей жизни запрещал лирические отступления о красоте русской деревни. Но — красиво. Факт.

Три тысячи двести гектаров. Девять тракторов. Три бригады. Один агроном с тетрадкой. Один бригадир-наставник с усами. Один механик с золотыми руками. Один председатель с блокнотом и послезнанием.

Посеяли. Теперь — ждать. Лето — рост, уход, полив (если понадобится — но я знал: восьмидесятый — нормальный год, без засухи). Осень — уборка. Результат.

А пока — ждать. И строить коровник. И готовить олимпийские поставки. И следить за Хрящевым. И жить.

В блокноте я написал:

«Посевная-80 — завершена. 3200 га. Все бригады — на подряде. Залежи — подняты. Крюков — справился. Кузьмич — наставник. Машина — работает.»

Глава 10

Чёрная «Волга» появилась у правления в девять утра — ровно, по-военному, как по расписанию. Я увидел её в окно кабинета и сразу понял: вот оно. Не потому что «Волга» — редкость в деревне (хотя — редкость: в Рассветово на «Волгах» ездил только Сухоруков, и то — не всегда). А потому что «Волга» была чёрная, без номеров на передке (номер — только сзади, что означало служебную машину), и из неё вышел человек с папкой.

Человек с папкой — в Советском Союзе — как всадник Апокалипсиса: может быть, ничего страшного, а может быть — конец света. Зависит от того, что написано в папке.

Человек — среднего роста, среднего возраста, среднего сложения. Костюм — серый, не новый, но аккуратный. Лицо — обычное, неприметное: из тех лиц, которые забываешь через пять минут после разговора. Идеальная внешность для инспектора: невидимый, незаметный, неотвлекающий. Только глаза — цепкие, внимательные, считающие — выдавали профессию.

Люся — в приёмной — побледнела. Люся бледнела при любом визите начальства, но здесь — побледнела по-особенному: «Волга» плюс папка — это рефлекс, выработанный поколениями советских секретарей.

— Палваслич, — прошептала она, заглянув в кабинет. — Там… человек. С папкой. По-моему — из органов.

— Пусть заходит, — сказал я. Спокойно. Хотя внутри — включился режим, который в «ЮгАгро» активировался при визитах налоговой: холодная голова, сухие ладони, минимум слов, максимум документов.

Человек зашёл. Представился:

— Капитан Чернов, ОБХСС. — Достал удостоверение. Раскрыл. Закрыл. Убрал. — Дорохов Павел Васильевич?

— Он самый. Садитесь, товарищ капитан. Чай?

— Нет, спасибо. — Он сел. Положил папку на колени. Раскрыл — аккуратно, как хирург вскрывает операционное поле. — Павел Васильевич, я прибыл по сигналу.

Сигнал. Слово, от которого у советского руководителя любого уровня — от бригадира до министра — начинало быстрее биться сердце. «Сигнал» — это жалоба, анонимная или подписанная, которая попала в соответствующие органы и стала основанием для проверки. Сигнал мог быть о чём угодно: от «председатель ворует зерно» до «секретарша печатает на машинке личные письма в рабочее время».

— Сигнал, — повторил я. — О чём?

Чернов раскрыл папку. Достал лист — отпечатанный на машинке, с регистрационным номером в углу.

— О нарушениях в организации подсобных хозяйств колхозников, носящих характер частнопредпринимательской деятельности. А также — о нецелевом использовании колхозных средств и техники.

Хрящев. Не Нина — Нина молчала, держала слово. Хрящев. Через Фетисова — в обком, из обкома — в ОБХСС. Цепочка. Та самая, которую Сухоруков предсказывал ещё в октябре: «Если из обкома — там я не всесилен.»

Но — спокойно. Без паники. Панику оставим для тех, у кого документы не в порядке.

— Понятно, товарищ капитан. Что вам нужно?

— Мне нужно, — Чернов говорил ровно, без эмоций, как зачитывал инструкцию, — проверить документацию колхоза за последний год. Бухгалтерию, складской учёт, документы по личным подсобным хозяйствам, строительную документацию по возводимому объекту. Срок проверки — три дня.

— Три дня — хорошо. Кабинет — выделим. Документы — предоставим. Всё, что нужно, — получите.

Чернов посмотрел на меня. Чуть дольше, чем нужно для формальной оценки. Привыкшие к проверкам знают: председатели делятся на три типа. Первый — паникёры: бледнеют, суетятся, начинают оправдываться, не дождавшись вопроса. Второй — наглые: хамят, упираются, звонят Сухорукову. Третий — спокойные: предоставляют документы и ждут. Третий тип — самый редкий. И — самый подозрительный: либо действительно чисто, либо так хорошо спрятано, что с ходу не найдёшь.

Я был третьим. Чернов — зафиксировал.

Три дня. Семьдесят два часа, в течение которых колхоз «Рассвет» жил — как жил, но с лёгким привкусом тревоги, который висел в воздухе, как запах перед грозой.

День первый — бухгалтерия.

Зинаида Фёдоровна сидела за своим столом — прямая, как линейка, в очках, с каллиграфическим почерком и выражением лица человека, идущего на расстрел. Не