Расцвет империи - Денис Старый

был самой Смертью. Бойцы, пошедшие за ним в контратаку, были свежи, полны сил и до крайности мотивированы. Сравнительно их было немного. Вокруг небольшого бастиона внизу скопилось, как бы не соврать, тысяч десять вражеских воинов. Но этот яростный, сконцентрированный удар свежих русских сил изнутри крепости показался измотанным штурмовикам атакой не сотен, а многих тысяч солдат. На стене началась настоящая резня.

А в это время внизу, за земляными валами и брустверами первого и второго бастионов, скрытые от глаз неприятеля, уже выстроились два русских конных отряда.

Тяжелые кавалерийские кони нетерпеливо рыли копытами землю. Командиры подняли палаши. С гортанным криком всадники ударили шпорами и начали стремительно набирать скорость, выходя из-за укреплений, чтобы на полном ходу вломиться во фланг вражеской толпе.

У маньчжуров было много конницы. Большая ее часть всё еще гарцевала в резерве без дела. Вот только помочь своим гибнущим соплеменникам цинские всадники сейчас никак не могли. Десять тысяч пеших маньчжурских штурмовиков, сбившихся в неуправляемую плотную толпу у подножия бастиона, окруженных горами трупов и разбитых лестниц, сами стали для своей кавалерии непреодолимым препятствием. Из-за этого живого щита цинская конница была физически лишена возможности разогнаться и встретить русскую кавалерию в лобовой атаке.

Капкан захлопнулся. Русские всадники на всем скаку влетали в беззащитный фланг пешей вражеской орды.

Насколько эта ударившая во фланг кавалерия вообще была русской? Если присмотреться — вопрос спорный. Львиную долю всадников составляли крымские татары и легкая тунгусская конница, и лишь в меньшей степени — казаки.

Но сейчас это не имело никакого значения. Под общими знаменами они рубились неистово, страшно. Тяжелые кони сминали пехоту грудью, а всадники работали клинками так, словно прорубали себе дорогу сквозь густую, заросшую колючим кустарником лесную чащу. Только вместо веток во все стороны летели отрубленные конечности и брызги крови.

С высокого холма, находящегося вне досягаемости пушек, богдыхан наблюдал за тем, как в панике бежит его непобедимое Восьмизнаменное войско. Великий цинский правитель стоял в окружении телохранителей, нервно комкая в пальцах драгоценный шелк одеяний. Он недоумевал. Его разум отказывался принимать реальность. Почему это происходит?

Владыка Поднебесной так до конца и не осознал фатальной ошибки своего командования. Он не понял, что русские меткие стрелки с длинными винтовками не палили вслепую. Они методично, выстрел за выстрелом, выбивали командиров. Сотников, десятников, знаменосцев. Тех, кто являлся становым хребтом, опорой стойкости любого войска, хранителями железного порядка и стражами дисциплины. А лишившись офицеров, любая, даже самая фанатичная армия превращается в стадо напуганных баранов.

Поражение.

Остатки маньчжуров, намертво застрявшие в первом бастионе, еще продолжали отчаянно огрызаться, но для всех по обе стороны стен было ясно: это крах. Скоро в жестокой, тесной резне были безжалостно добиты и они. Русские пленных в этой мясорубке не брали.

* * *

— Как он? — глухо спросил Василий Васильевич Голицын, переступая порог пропахшего кровью и смертью помещения.

В крепость, в наспех оборудованный лазарет, двое дюжих казаков на плаще только что принесли потерявшего сознание Алексея Ларионовича Толбузина.

Бойцы, ликующие на стенах, этого не видели. Для них воевода оставался железным титаном. Лекарь уже разрезал на Толбузине залитый кровью кафтан и снял пробитый бахтерец. Рану наспех перевязали, ключицу зафиксировали тугими тряпками, как смогли.

Вытаскивать обломок стрелы с зазубренным наконечником в полевых условиях не рискнули — оставили внутри, дожидаться опытного хирурга. Алексей Ларионович был без сознания, дышал тяжело, с хрипом, но был жив. Чудовищное физическое переутомление, потеря крови и запредельная эмоциональная перегрузка последних часов просто выключили его организм. И это было к лучшему — ранение избавило его от необходимости видеть финальную, самую грязную стадию зачистки бастионов.

Дверь со скрипом отворилась. Тяжело ступая, в лазарет вошел и Афанасий Бейтон.

Он остановился посреди комнаты. В этот момент обрусевший немец был похож на мясника-недоучку, который не умеет правильно забивать скотину и с ног до головы измазался в горячей крови. На нем буквально не было чистого места. Грязь, сажа, чужие мозги и кишки щедро покрывали его доспех и лицо. На почерневшей от копоти физиономии дико сверкали безумные глаза и хищный оскал зубов. Он тяжело, со свистом дышал. Бейтон всё же взял свою жатву. Он насытился смертью врагов, словно какой-то древний, вырвавшийся из преисподней демон войны.

Голицын, в своем чистом, не тронутом боем камзоле, медленно перевел взгляд с бесчувственного Толбузина на стоящего в луже натекающей с сапог крови Бейтона.

— Ну, я пошел, — будничным, почти равнодушным тоном произнес Василий Васильевич, поправляя манжеты.

Бейтон моргнул, выходя из боевого транса.

— Куда? — недоуменно, хриплым каркающим голосом спросил второй воевода.

Голицын подошел к двери и взялся за кованую ручку. Он обернулся и посмотрел в глаза Бейтону взглядом человека, который мыслит не бастионами, а континентами.

— Вы с Толбузиным свою войну выиграли, Афанасий, — тихо, но веско сказал Голицын. — Теперь дайте одержать победу мне в моей войне. Я иду добывать нам достойный мир.

Глава 8

Албазин.

21 июня 1685 года.

Июньский зной 1685 года душил Албазин. Еще и смрад. Сколько не убирали трупы маньчжуров, как их не жгли, все равно было еще много, очень много. И лошади…

Но место для переговоров нашли — на реке. Огромный плот, на котором была надстройка, находился посередине реки и на якорях. И только четыре человека были на нем, двое из которых решали, а другие только переводили решения.

Князь Василий Васильевич Голицын, облаченный в тяжелый, расшитый золотом кафтан европейского кроя, сидел с прямой спиной, не позволяя себе ни единым жестом выдать изнуряющую жару. Напротив него, на возвышении, можно было бы сказать, что восседал, Сын Неба, богдыхан Канси. У него, к удивлению Голицына был переводчиком иезуит. И это чуть было не сбило с толку князя. Но он собрался и вида почти и не показал, что поражен такому факту.

Голицын знал: за его спиной сейчас стоит умытый кровью Албазин, под стенами которого несколько недель назад непобедимая армия цинского Китая перестала существовать.

Канси заговорил первым. Его голос был ровным, лишенным эмоций, но в прищуре узких глаз читалась затаенная ярость. Иезуит торопливо перевел: богдыхан сожалеет о «досадном пограничном недоразумении» и готов милостиво позволить русским купцам покинуть Приамурье с миром, дабы не проливать более кровь.

Голицын позволил себе тонкую, ледяную усмешку.

— Переведи Его Величеству дословно, поп латинянский, — негромко, но властно произнес князь. — Время сказок прошло. «Недоразумение» гниет в албазинских рвах. Ваша армия, богдыхан, разбита вдребезги. Да, наш воевода Алексей Толбузин тяжело ранен в бою, но его