Звездный ворон - Алиса Стрельцова

ножки. Отложил куклу в сторону. Вытянул из стопки портки, чистые и заштопанные. Едва успел прикрыть срам и завязать тесёмки, как дверь открылась и в землянку вошёл хозяин.

Сразу было видно, что он здесь свой. Движения уверенные, ловкие. Незнакомец поставил к каменному очагу топор, не глядя сбросил на лежанку принесённые поленья, скинул с плеч засаленную то ли куртку, то ли халат светлой замши. Расправил широкие, налитые недюжинной силой плечи, развернулся в Гришкину сторону и хотел было подлить воды в медный котёл, да зацепился взглядом за него, сидящего.

Гришка, открыв рот, разглядывал расправившего крылья звёздного ворона, выбитого чёрным на смуглом левом плече незнакомца.

Неужто регалка?

– Доброго здоровья, хозяин! – Гришка кивнул как можно приветливее и зачем-то шмыгнул носом, будто бы шмыганье это могло загладить его неловкость.

Незнакомец ничего не ответил, только крепче сомкнул сжатые в узкую полоску губы, зыркнул угольными глазищами из-под тяжёлых надбровий, поспешно отвёл взгляд в сторону. Принялся суетиться у горящего очага, подбрасывать дровишек, пристраивать к деревянным распоркам котёл…

Да уж, неласково привечает…

Гришка плохо видел лицо хозяина, но ему вдруг показалось, что оно просветлело…

Пущай он и делает вид, что меня тут нету, но я-то его вижу! Значитца, мне дозволено пялиться на него без зазрения совести.

Гришка даже прищурился…

Повязанный платком высокий лоб. Густые – на излом – брови. Хлипкая, точно вылинявшая бородка. Спутанные паклей пепельно-седые волосы прибраны в неопрятный пучок на затылке. Острый с плоской горбинкой нос.

Ежели боком глянуть – не нос, а обломок косы – косарь… Сколько же ему лет?

Лицо смуглое, высохшее, точно потрескавшаяся глина. Такое токмо у немощных стариков бывает. А спина – дубиной не перешибёшь! Тело гибкое да в движеньях скорое. Глаз юношеский, острый, без старческой поволоки, а если приглядеться – тихой мудрости в нём точно звёзд на небе. И веет от него вовсе не стариковским духом, а дорожным дымом и дикой звериной тайгой.

Чужак… А молчит отчего? Языка не знает, аль совсем немой?

Гришка снова заговорил:

– Спасибо тебе, мил человек. Считай, ты меня с того света вытащил. Вот бы имя твоё узнать, кажный день в молитвах поминать буду…

Хозяин молча скользнул по Гришке взглядом.

– Слышь? Меня Григорием кличут, – Гришка положил ладонь к себе на грудь и вцепился в него взглядом, – можно просто Гришка. А тебя как?

Тот как ни в чём не бывало склонился над котлом, плеснул в него воды из берестяного ведра, покрошил в воду сухие коренья, дождался, как забурлит вода, всыпал в воду плошку серой муки, принялся помешивать варево деревянной ложкой. Помешивал, нет-нет да и плескал бульоном на приставленных к очагу глиняных человечков.

Из котла валил густой рыбный дух. От него у Гришки свело живот и обнесло голову, до колик захотелось есть.

Я и не знал, что такая голодуха бывает!

Гришка сглотнул слюну, неспешно натянул рубаху, тихо пробурчал:

– Не хочешь – не говори. Будешь Таи́р. Конечно, на беззубого шпика[28] с Балчуга ты не особо смахиваешь, у того глазки хитрые да узкие, но скулы схожи, такие же высокие, азиатские.

Незнакомец достал из берестяного короба горсть очищенных кедровых орехов, всыпал в бульон. На слове «Таир» вдруг встрепенулся, недовольно покачал головой.

Неужто соображает по-русски-то?

У Гришки даже затылок зачесался:

– Ты того, не серчай… Не хочешь Таира, будешь Косарь. Острый, как нож, и с косою, значит…

На слове «Косарь» старик вздрогнул, чуть не опрокинул протянутую Гришке плошку с похлёбкой, сказал, точно отрубил:

– Косы́р!

Ну… Косыр так Косыр, хотя Косарь мне всё же привычнее.

Гришка помолился и, насилу дождавшись, пока похожая на овсяный кисель жижа остынет, спешно потянул её губами. Косыр не сводил с него глаз. После нескольких жадных глотков сердито сдвинул брови и отобрал у Гришки миску.

Тот уж хотел было рассердиться, да сообразил, что, если выпить всё сразу – худо будет. Кивнул Косыру, мол, верни – всё понял.

Хозяин отдал Гришке миску, сам уселся на шкуру у очага, враз выхлебал огромную чашку рыбной похлёбки, прихватил несколько мясистых зелёных листьев, отломил от них розоватые стебли, перемолол их крепкими белыми зубами. По землянке поплыл чесночный дух.

Медвежий лук[29], что ли?

Косыр заметил Гришкин любопытный взгляд и протянул ему пахучий стебелёк. Гришка не стал отказываться от угощения, погрыз ядрёный побег зубами, отхлебнул ещё немного похлёбки.

А что? Вкусно! Токмо вот несолоно хлебаю.

Закончив трапезу, Гришка поблагодарил хозяина и утёр рукавом взмокший нос.

Уф, теперича и обед для меня – труд немалый.

Косыр подошёл ближе, прощупал железными пальцами проступающие сквозь рубаху Гришкины мослы, проворчал низким хрипловатым голосом:

– Амналь лосыль, Яри́ска![30]

Тот хоть и не понял ничего, но улыбнулся, постучал себя кулаком в грудь:

– Я – Гришка!

Мужик согласно кивнул и, похлопав его по плечу, повторил:

– Яриска!

Тьфу-ты ну-ты! Яриска так Яриска…

Так и стали друг друга звать, Гришка его – Косыр, а тот Гришку – Яриска.

На следующее утро Гришка уже смог выбраться из землянки.

Встав вместе с солнцем, он натянул штаны и рубаху, глянул на часы – снова стоят. Выставил на шесть. Подзавёл. Завернувшись в шкуру, вынырнул из-под низкой крыши и огляделся. Голова кружилась. Солнышко припекало. Прямо перед ним голубоватой чешуёй серебрилась река, бурная, полноводная, извилистая. Чуть поодаль синела тихая заводь. У ног лежал крутой, подступивший вплотную к воде берег. Землянка притулилась к его обрывистому краю. Со стороны леса её было не приметить. Обложенная мхом, укрытая сосновыми иголками крыша сливалась с молодым зелёным ковром и, выдаваясь невысокой кочкой, подпирала старую, в несколько обхватов сосну. Рядом с сосной раскорячилась нескладная лиственница, а меж ними затесалась тонкая берёзка. Тень от деревьев прикрывала козырёк бревенчатой крыши – и с реки не сразу углядишь. Возле землянки, на глинисто-песчаном берегу, днищем вверх, валялся выдолбленный из красноватой древесины обласóк[31]. Под навесом у землянки сушились вёсла.

По обеим сторонам реки высились сосны, ели, пихты, кедры, извилистой гривой обступали берега, голубели вдали округлыми бурунами.

У входа в дом вертелся длинноногий поджарый пёс, поскуливал, крутил завитым в кольцо хвостом, втягивал незнакомый человеческий запах желтовато-серым, почти волчьим носом, забавно склонял голову.

– Тама, áмба! [32]– вполголоса обратился к нему вышедший следом за Гришкой Косыр. Пёс послушно сел.

Вот так – чуть что, и «амба», конец, значитца.

Вздохнув, Гришка погладил собаку меж настороженных острых ушей. Морда Тамы засветилась бесконечным счастьем. Будто она только сейчас узнала радость человеческой ласки.

Сколько же времени я провалялся?

Река давным-давно вскрылась, снег растаял, меж стволов пробивалась свежая трава, на пригорке зеленела лопнувшими