Криминалист 9 - Алим Онербекович Тыналин

и я знал это, видел как она соблюдала чужие ритуалы, вежливо, ровно, но с легким, почти незаметным напряжением. Может потому что эти обряды не родные, она видит их со стороны, словно учит чужой язык.

Не умела расслабиться у наряженной елки, Николь умела другое.

Это будет наше первое совместное Рождество. Первый раз, когда мои родители увидят Николь, которую я выбрал вместо Дженнифер, одобренную моими родителями.

За иллюминатором тянулась серая облачность над Огайо, плотная, без единого просвета. Я допил остывший кофе и закрыл глаза.

Я успел домой к вечеру двадцать второго. Родители должны быть завтра, двадцать третьего, под вечер, приехать на «Форде Гэлакси» шестьдесят девятого года, проделав длинный путь за двенадцать часов из Кливленда. Отец, как всегда, вел сам всю дорогу, не доверяя руль никому.

Весь день перед их приездом мы с Николь украшали дом.

Это получилось само собой. Утром двадцать третьего она вытащила из кладовки две картонные коробки. Купила, пока меня не было, в магазине «Вулворт» в Фэрфаксе, и мы развернули их на полу гостиной. Внутри лежало все, что нужно чтобы преобразить дом к Рождеству.

Гирлянда крупных лампочек «Дженерал Электрик», толстые цветные груши на зеленом проводе, красные, синие, зеленые и желтые, они грелись так, что обжигали палец. Коробка стеклянных шаров «Шайни Брайт» из тонкого стекла, со втянутыми боками, расписанные полосками и звездами.

Моток серебряной мишуры и упаковка тонких блестящих нитей «дождика», свинцовая фольга, нарезанная в волос толщиной, ее вешают прядь за прядью на каждую ветку. Самой елки пока не было, отец вез свою, срубленную на вирджинской ферме, и без нее вешать шары некуда. Но все остальное мы уже разложили.

Я лазил по легкой, алюминиевой стремянке «Луиджи» и крепил гирлянду лампочек по карнизу снаружи, над крыльцом, цепляя провод за гвоздики маленькими скобами. Пальцы на морозе одеревенели, лампочки выскальзывали, ветер задувал за воротник. Николь стояла внизу, придерживала стремянку и подавала мне провод, разматывая его из мотка.

— Левее, — говорила она. — Вот тут провисает.

Я двигал гирлянду, пока линия огней не ложилась ровно, по натянутой нитке. Иначе перфекционистка Николь не соглашалась.

Когда стемнело, я воткнул вилку в розетку у крыльца, и дом вспыхнул цветными огнями по всему карнизу, красным, синим и зеленым. На фоне черных декабрьских полей и снегов это выглядело тепло, как выглядит освещенное окно для путника в дороге.

Вдали соседи тоже вскоре зажгли гирлянды, их дом светился игрушечным огнем за голыми деревьями. Так вся Америка в пригородах отмечала Рождество, лампочками по крышам, чтобы темнота не казалась такой черной и неуютной.

Внутри мы развесили остальное. Венок из настоящего колючего остролиста на входную дверь, с красными ягодами и красной лентой, Николь купила его у скаутов, торговавших венками у церкви.

Над каминной полкой мы повесили мишуру и поставили в ряд несколько свечей. На окно электрическую свечку с одной лампочкой, какие сейчас ставили на подоконник в каждом доме, чтобы светила на улицу.

По радио, которое Николь включила на кухне все время крутили рождественские песенки Бинга Кросби, Нэта Кинга Коула, хор, поющий про тихую ночь. Музыка плыла по дому вперемешку с запахом хвойного освежителя, который Николь распылила, чтобы уже пахло праздником, прежде, чем приедет настоящая елка.

В какой-то момент я обернулся и увидел ее посреди гостиной с мотком мишуры в руках. Она стояла и оглядывала дело наших рук, гирлянды, венок и свечи с тем самым уже хорошо знакомым мне легким напряжением.

Она из тех кто делает все правильно, по образцу, как полагается, как будто следуют инструкции. Словно разбирает и собирает незнакомый механизм.

— Я никогда этого не делала, — сказала она вдруг, не глядя на меня. Почувствовала мой взгляд. — В детстве. Обычно это всегда делали другие дети, родители нас не контролировали. Елку и все такое. — Она обернулась и поглядела на меня. — Так что если что-то не так, скажи.

— Все так, — сказал я.

Она кивнула и снова взялась за мишуру. Я понял, что вешать «дождик» прядь за прядью, ровно, по одной нитке, это для нее то же самое, что разобрать «Ремингтон» за сорок секунд.

Доберманы все время путались под ногами. Тот, что посерьезнее, обнюхал каждую коробку и шар, каждую свисающую нить и составил, по-видимому, полный реестр угроз. Вторая просто стащила клубок мишуры и укатила под диван, где и сидела, поблескивая серебром из темноты.

— Им нужны имена, — сказал я, глядя на них. — Раз уж к завтрашнему дню в доме соберется вся семья.

Николь развесила последнюю прядь «дождика». Помолчала, прикидывая как быть.

— Брут и Кассия, — сказала она. — Что скажешь, тебе нравится?

Я посмотрел на нее.

— Заговорщики, которые убили Цезаря.

— Двое против одного. — Она повесила нить и выровняла ее. — Они всегда будут на нашей стороне. — Чуть повернула голову. — Правда, там был Кассий, но девочку мы можем назвать Кассия. Редкое имя для суки. И может очень точное. Я надеюсь против твоих врагов они будут такие же свирепые.

Я засмеялся первый раз за две недели. Это до того в ее духе, что и спорить не стоило. Кто еще назвал бы пару рождественских щенков в честь убийц Цезаря и преподнес это как залог верности?

— Брут и Кассия, — согласился я. — Логично. Мне нравится, звучит грозно.

— Тогда решено, — кивнула Николь. — Брут, отстань, не трогай этот шар.

К ночи дом был готов. Снаружи горели цветные огни по карнизу, на двери висел венок, на подоконнике светила электрическая свеча, в гостиной пахло хвоей и в гостиной мы оставили пустой угол, чтобы поставить отцовскую елку.

По радио пел хор. За окном на поле лежал снег, тихо светились огни на трассе, вся пригородная Вирджиния готовилась к празднику.

«Форд Гэлакси» свернул на подъездную дорогу к вечеру двадцать третьего, я с крыльца увидел привязанную к крыше ель, отец вез ее из Кливленда. Двенадцать часов за рулем, и ель колыхалась сверху, прихваченная бечевкой крест-накрест через весь салон в открытые окна.

Уолтер Митчелл выбрался из машины первым, высокий, с меня ростом, с широкими плечами, но уже с отяжелевшим животом, как у типичного механика к пятидесяти с лишним. Его руки выдавали профессию, широкие, в застарелых мозолях, с темной каймой машинного масла у основания ногтей, которую не отмыть никаким мылом. Он пожал мне руку скупым, твердым движением, без лишних приветствий.

— Долго