Криминалист 9 - Алим Онербекович Тыналин

Он кивнул, стараясь не глядеть мне в глаза.

— Сюзан ваша племянница. Ей двадцать два года. Если я сегодня запишу все это в протокол и передам куда надо, ей предъявят попытку передачи материалов с грифом «секретно». Это пятнадцать лет в федеральной тюрьме без вариантов. Адвокат, газеты, телевидение, имя в досье до конца жизни. Никакой карьеры, никакой Джорджтаунской магистратуры, ничего.

Прескотт молчал. Я вынул пленку и отдал ему.

— Чертежи у вас. Вы должны отвезти их завтра же на работу и сдать по акту. Никто, кроме нас о случившемся не узнает. — Я выдержал паузу. — Но это произойдет только при одном условии.

— Каком?

— Сюзан больше никогда не будет делать ничего подобного. Она не будет участвовать в политических играх, в журналистских расследованиях или в студенческих кампаниях. — Я смотрел ему в глаза. — Если до меня дойдут хоть какие-то слухи о том, что она снова подбирается к таким бумагам, у вас обоих будут очень большие проблемы. Без рождественских чудес.

Прескотт сглотнул, кивнул несколько раз подряд.

Я открыл дверь и снова кивнул Сюзан. Она вошла, села на краешек кресла и подняла на меня глаза.

— Сюзан. Вы не пойдете под следствие. — Она не поверила своим ушам. — Я делаю это не ради вас, и не потому, что я согласен с тем, что вы сделали. Это ради вашего дяди, который двадцать лет проработал на очень ответственной должности, и ради вашей тетки, которая не может сказать ни слова, потому что ошеломлена случившимся. И потому что сегодня Рождество.

Она открыла рот, но ей хватил ок а промолчать.

— Но это работает только сегодня и один раз, — сказал я. — Если я еще хоть раз услышу что вы снова замешаны в подобной истории, пощады больше не будет. Вы поняли?

Она кивнула.

— Скажите вслух.

— Я все поняла.

— Кому вы планировали передать чертежи?

— Никому. — Голос у нее был тонкий. — Я хотела отдать в «Вашингтон Пост» после праздников. Сама. Я не знаю никаких связных. Я просто… думала, кто-то должен это сделать.

— Какому репортеру вы хотели отдать?

— Я нашла в газете статью против войны. Я хотела позвонить ему.

Я посмотрел на нее. Похоже было на правду, ей всего двадцать два года, идеализм пополам с самонадеянностью, и ни малейшего представления о том, как работают настоящие шпионы.

— Пленка у вашего дяди, — сказал я. — Считайте, что вы ее не брали. Идите к столу. Доедайте ужин. Больше никогда не делайте такого.

Сюзан вышла. Прескотт остался стоять, опершись о край стола и прикрыв глаза. Когда открыл, в них стояли стариковские слезы.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодарите. — Я застегнул пальто. — Просто проследите за ней. Чтобы такого не повторялось.

Из дома мы вышли втроем. Метель чуть стихла, ветер ослаб, небо на северо-западе начинало светлеть прорехами, буря уходила.

Снег по щиколотку, наши собственные следы сюда уже почти заметены, и мы шли по новой, прокладывая обратный путь.

Кэрол шла рядом со мной и молчала. Потом, не поворачивая головы спросила:

— Ты всегда такой?

— Какой?

— Не можешь просто поужинать.

Николь шла на полшага впереди и не оборачивалась. Но когда она повернула голову, я увидел, что она улыбается.

— Не всегда, — сказал я. — В отпуске бываю другим.

— Разве ты уже был в отпуске? Ты работаешь первый год.

Возразить было нечего.

Дома Уолтер все еще дремал у телевизора. Брут уснул у него на коленях, развалившись во все стороны. Кассия встретила меня в прихожей и посмотрела снизу вверх, серьезно, как всегда.

Из кухни вышла мать, вытирая руки.

— Нашли что потеряли?

— Все в порядке.

Она посмотрела на меня.

— Тогда садитесь, — сказала она. — Пирог еще теплый.

Я снял пальто и повесил на крюк, повыше, где собаки не достанут, отправился на кухню.

За окном утихала метель. В камине тлели дрова. Кэрол отрезала мне щедрый кусок пирога, а Николь налила кофе.

Уолтер всхрапнул и пробормотал что-то про «Долфинс». Элен села напротив, положила теплую, в мелких морщинах руку на мою ладонь, и ничего не сказала.

Это было хорошее Рождество.

Глава 10

Антиквар

Второго января, в половине восьмого утра, я лежал и смотрел в потолок.

Спальня тонула в полутьме. Январь, рассвет поздний, за окном поле под снегом и серое небо без единого просвета.

Кассия спала у меня в ногах поверх одеяла, свернувшись тугим клубком. Брут лежал на полу у двери, на кровать он не залез ни разу с первого дня, завел себе это правило сам, и держался его, как часовой держится поста.

Вчера около полудня уехали родители. «Гэлакси» Уолтера скрылся за дубами в конце подъездной дороги, Кэрол махала из заднего окна, пока машина не пропала вдали.

Дом сразу сделался больше и тише. Вечер мы провели вдвоем, без телевизора, Николь разобрала и чистила «Смит-Вессон» за кухонным столом, раскладывая детали на расстеленной тряпице, а я перечитывал материалы по криминалистике, к которым не прикасался две недели.

Хорошее было затишье. Я уже знал, что оно кончится, такие затишья всегда кончаются, но не думал, что так скоро.

Телефон зазвонил в семь сорок три.

Я снял трубку до второго звонка, чтоб не разбудить весь дом. Голос Томпсона ровный, никакого упоминания о празднике.

— Митчелл. Срочное происшествие. Принс, антиквар с Висконсин-авеню. Тот, которого вы нашли по делу Корвина.

— Да, помню.

— Его помощница открыла магазин сегодня в семь. Через три минуты позвонила в полицию. Полиция вызвала нас еще через двадцать. — Пауза. — Ритуал. Другой, чем у Корвина. Но почерк тот же. Езжайте туда.

Я молчал секунду.

— Митчелл, — сказал Томпсон. — Это второй.

Я положил трубку.

Принс. Шестьдесят четыре года, твидовый пиджак с кожаными заплатами, очки-половинки на кончике носа, лупа на подставке. Человек, который узнал монету по фотографии за три секунды. Единственный, кто видел лицо покупателя. И вот теперь он погиб.

Николь уже не спала. Лежала на боку, лицом ко мне, смотрела в полутьме и ждала. Она научилась читать сообщения по моему лицу.

— Принс, — сказал я. — Антиквар. Они его убили.

Она не спросила ничего лишнего. Только кивнула и села, отбросив одеяло.

— Я приготовлю тебе кофе и завтрак.

Брут