Криминалист 9 - Алим Онербекович Тыналин

поднялся с пола, потянулся, передними лапами вперед, и посмотрел на меня, он всегда вставал, когда я уходил надолго. А Кассия осталась на кровати и опустила голову на лапы.

«Классическая нумизматика» стояла на Висконсин-авеню все там же, узкий двухэтажный дом девяностых годов прошлого века, медные буквы на витрине, между букинистом и лавкой старинных карт. Но теперь у тротуара стояли два полицейских автомобиля Столичной полиции с погашенными мигалками, и поперек входа желтела натянутая лента.

У двери меня ждал детектив Бреннан, лет сорока, с усами, в расстегнутом пальто, термос с кофе в руке. У него было лицо человека, повидавшего за службу всякое, но не вот это все.

— ФБР? — Он глянул на жетон и кивнул. — Бреннан, отдел убийств. Хорошо, что быстро. — Он мотнул головой на полицейскую машину у обочины. — Помощница вон, в машине. Дороти Уэбб. Мы ее вывели сразу, она и пробыла внутри минуты две, не больше. Открыла, увидела и выскочила наружу.

В машине, на заднем сиденье, с накинутым на плечи пальто, прямо глядя перед собой в одну точку, сидела немолодая женщина и не шевелилась.

— Кто-нибудь, кроме нее, заходил? — спросил я.

— Мои двое, на тридцать секунд, убедиться, что он мертв. Дальше никто. Ждали вас. — Бреннан отхлебнул из термоса. — Я в это не лезу, Митчелл. Это не мой почерк. Не дай бог в такое попасть.

Я надел перчатки и вошел.

Первое, что я увидел, были ноги.

Уолтер Принс висел вниз головой в центре торгового зала. Щиколотки его были стянуты льняной веревкой и привязаны к водопроводной трубе под потолком, старая чугунная труба шла поперек зала на высоте футов восьми, некрашеная лет пятнадцать.

Голова висела в трех футах над полом. Серое зимнее пальто, то самое, в каком я видел его при жизни, распахнулось вниз и обвисло двумя крыльями вокруг плеч и головы.

Горло было перерезано. Один разрез, ровный, горизонтальный, слева направо, скальпель или нож, заточенный до бритвенной остроты.

И кровь шла вниз по перевернутому телу означало вверх от горла, по подбородку, лицу, лбу, пропитала седые волосы и капала с темени в темное пятно на деревянном полу. Пятно фута два в поперечнике, засохшее по краям, еще блестящее в середине.

Кровь стекала так, потому что он был жив, когда его подвесили.

Слово всплыло у меня в голове мгновенно, само. Тавроболий.

В митраизме жертвенного быка подвешивали и резали ему горло над ямой, в которой стояли посвящаемые, и кровь лилась на них сверху, омовение, перерождение через кровь. Принс был быком. Не членом братства, казненным по внутреннему уставу, как Корвин, а жертвенным животным.

Это говорило о его статусе все. Корвина возвысили на помосте. Принса подвесили, как скотину.

На глазах у него была повязка, полоса черной льняной ткани, завязанная сзади, на затылке, плоским аккуратным узлом, ни один седой волос не защемлен. Завязывали не торопясь.

Я заставил себя отступить от первого впечатления и смотреть, как положено, по частям.

Рубашку под распахнутым пальто кто-то разрезал на груди, один точный разрез, тот же почерк, что у Корвина. Под разрезом, на коже, было клеймо.

Я подвел фонарик, не касаясь тела. Не скорпион, как у Корвина. Ворон, два распахнутых крыла и клюв, дюйма два в размахе, выжжено металлическим тавром.

Corax. Ворон. Первая ступень. Та самая, что мелом значилась на спине Корвина.

Они пометили Принса знаком того, о ком он говорил со мной. Корвин был Вороном, низшим, знавшим лишь своего связного.

Принс назвал мне приметы человека, который купил монету. И теперь Принс умер с меткой Ворона на груди, будто им важно было сомкнуть круг, поставить на свидетеля клеймо того, чью тень он помог мне разглядеть.

Под телом, на полу, в радиусе трех футов вокруг кровавого пятна, были рассыпаны монеты. Несколько десятков.

Я подошел ближе, обходя кровь, не наступая. Это были монеты из его же витрин, убийца открыл несколько ящиков-витрин и высыпал содержимое под подвешенное тело. Римские денарии, греческие тетрадрахмы, средневековые пфенниги, все вперемешку, и часть лежала прямо в крови, и кровь засыхала на старом серебре.

Подношения. Алтарь, устроенный из коллекции самого жреца, который теперь висел над ним вниз головой.

Все витрины были раскрыты и опустошены, кроме одной, дальней, у стены. Эту не тронули.

Я посмотрел сквозь стекло, монеты внутри лежали на синем бархате, с маленькими карточками-ценниками, надписанными узнаваемым почерком Принса. И на одном ценнике поверх старого текста другими чернилами, недавно, была выведена строка:

TACUISSET.

«Остался бы молчать». Латынь, сослагательное наклонение, прошедшее время. Констатация того, что не сбылось. Он остался бы жив, если бы промолчал.

Они говорили мне это так же, как написали «Ворон» на спине Корвина. Они знали, что Принс заговорил. Знали, что он говорил со мной.

Я перевел фонарик на стену за пустыми витринами. Та же дорожная краска, белая, по трафарету, ровные буквы в три дюйма:

DEO SOLI INVICTO MITHRAE.

«Богу Солнцу Непобедимому Митре». Та же строка, что в подвале Фогги-Боттома. А под ней, отдельно, крупнее, та же рука:

OS OCCLUDE.

«Закрой рот».

Ниже было выведено созвездие, но не три, как у Корвина, где небо разворачивалось целым планетарием. Одно.

Восемь точек, соединенных тонкими линиями в малую неприметную фигуру южного неба. Созвездие Ворона — Корвус. Линии уходили по бетону вверх, к потолку, к трубе, к веревке, к стянутым щиколоткам Принса, будто само созвездие подвесило его туда.

И семь строительных дюбелей в стене по дуге, и шнур между ними, тот же ритуальный круг, что в подвале. Я сосчитал.

Один дюбель, у самого входа, торчал голым, без шнура. Круг снова не был замкнут. Второй раз.

То ли они опять не доводили обряд до конца, то ли оставляли его незамкнутым нарочно, приоткрытым, как дверь, в которую приглашают войти.

Пул вскоре приехал и работал у пятна на полу, присел на корточки с раскрытым набором, брал образцы крови на предметные стекла, складывал монеты из лужи поштучно в пакеты с бирками.

Я стоял посреди зала и смотрел на Принса. Шестьдесят четыре года.

Бывший профессор истории Джорджтауна, диплом на стене кабинета, фотография в мантии на кафедре. Двадцать лет за прилавком, монеты, которые он знал на вес и на ощупь, по патине и по надпилу на ребре.

И вот он висел между своими витринами вниз головой, с повязкой на глазах и клеймом ворона на груди, а его коллекция валялась в его крови на полу.

Повязка была завязана