Криминалист 9 - Алим Онербекович Тыналин

Я взялся за камеру. «Никон Ф2», черно-белая «Кодак Три-Икс», две катушки по тридцать шесть кадров.

Снимал сам, как всегда, методично, каждую деталь отдельно.

Последним кадром взял общий план зала, подвешенное тело в центре, раскрытые витрины по бокам, рассыпанное серебро на полу, латынь на стене. Чтоб осталась вся сцена целиком, как они ее собрали.

Опустил камеру.

Пул смотрел на меня из своего угла. Лицо у него было серое.

— Кто это делает? — спросил он. Тот же вопрос, что в подвале.

— Тот же, кто убил Корвина, — сказал я.

— И зачем именно так? Зачем подвешивать? — Пул кивнул на тело. — Корвина положили. Этого подвесили. Какая им разница?

— Большая. — Я обвел глазами зал. — Корвин лежал на помосте. Возвышен на постаменте. Член организации, казненный по их правилам, с почестями своего ранга. — Я посмотрел на висящего Принса. — А Принс подвешен как жертвенный бык в обряде. Он не член братства. Он свидетель. Животное, которое приносят в жертву. Другой статус, другой обряд. Они различают, кого казнят, а кого закалывают.

Пул молчал долго. Потом сказал тихо, не глядя на меня:

— Это значит, они знают, что вы с ним разговаривали.

— Да, — сказал я. — Именно это и значит.

Я убрал камеру в футляр.

— Пул. Полный протокол. По сетке, два на два. Каждую монету отдельно, с привязкой к месту. Кровь на пробу, всю, и с пола, и с тела, направление потеков мне нужно подтвердить документально, чтоб никакой коронер потом не написал «сначала зарезали, потом подвесили». Повязку и веревку в отдельные пакеты, узлы не развязывать, режьте в стороне от узла. Краску со стены на соскоб. — Я помолчал. — И вызовите фотографа с нормальным светом мне в помощь. Тут одной пленки мало.

Пул кивнул и полез за бирками.

Я вышел на улицу, к Бреннану. Утренняя Висконсин-авеню жила обычной жизнью, машины, прохожие с кофе, рождественские венки еще висели на фонарях, никто их не снял после праздников. Дороти Уэбб все так же сидела в полицейской машине и смотрела в одну точку.

— Мне нужно с ней поговорить, — сказал я Бреннану. — Только мягко. Она сегодня видела то, чего человеку видеть не положено.

Бреннан кивнул и пошел открывать ей дверцу.

А я стоял на тротуаре и думал об одном. Они начали отвечать мне трупами.

Значит, я подошел достаточно близко, чтоб меня стоило предупреждать. И значит, рано или поздно, если я не остановлюсь, а я не остановлюсь, очередную записку они адресуют уже мне напрямую.

На месте убийства Принса я провел весь день.

Это всегда так, обыватель думает, что криминалист приехал, поснимал, увез тело и уехал. На деле большая работа начинается, когда тело уже спустили и увезли.

Тело Принса сняли с трубы к полудню, осторожно, развязав щиколотки без повреждения узла, который я велел сохранить, и санитары увезли его в городской морг на вскрытие. А мы с Пулом остались в опустевшем магазине до темноты.

Снимали по сетке, квадрат за квадратом, два фута на два. Каждую из рассыпанных монет отдельным номером, с привязкой к месту, прежде чем поднять ее из крови.

Кровь брали на пробу и с пола, и с тела, фиксируя направление потеков, чтобы документально подтвердить то, что я и так знал, его подвесили живым, кровь шла снизу вверх по перевернутому телу. Соскоблили краску со стены.

Срезали веревку поодаль от узлов, повязку с глаз упаковали целиком. Сняли скрытые отпечатки с раскрытых витрин и с уцелевшего ценника, где чужая рука вывела «остался бы молчать».

Опросили Дороти Уэбб, она мало что дала, кроме того, что магазин был заперт, как всегда, ключ только у нее и у покойного, сигнализации Принс не держал, считал, что монеты под стеклом никому не нужны.

К темноте я загрузил все в служебную машину и, не заезжая домой, поехал прямо в лабораторию. По горячим следам.

Когда улики свежие, а в голове еще стоит вся сцена целиком, лаборатория дает вдвое больше, потом память остывает, детали тускнеют, и связи, очевидные сегодня, завтра все приходится откапывать заново.

Чен ждал меня. Он остался в лаборатории после конца смены, я позвонил с места и попросил, и он не задал ни одного вопроса, только сказал, привозите.

Подвал здания Бюро в этот час был пуст и тих, гудели люминесцентные трубки, пахло кислотой и спиртом.

Чен разложил на черном каменном столе материалы с места убийства Принса, а рядом, для сравнения, я выложил из личного портфеля свои фотографии по делу Корвина, снимки помоста, узлов на запястьях, латыни на стенах.

Две сцены легли бок о бок, ноябрьский подвал в Фогги-Боттоме и сегодняшний магазин на Висконсин-авеню. Разные обряды. Один автор.

Я встал у торца стола и смотрел, как Чен работает. Не мешал. Он это, как всегда, оценил, не сказав ни слова.

Чен начал с веревки.

— С обоих мест лен, — сказал он, выкладывая два образца рядом под стереомикроскопом «Бауш-энд-Ломб». — Не нейлон, пенька или хлопок. Лен. Уже это необычно. Льняную веревку сейчас почти не делают, она дорогая и непрактичная, ее вытеснил нейлон. Лен сегодня берут только для реставрации, для театра, для тех, кому нужна историческая точность. — Он подвел свет. — Смотрите сами.

Он уступил мне окуляры. В круге света лежал срез веревки, плотно скрученные блестящие волокна.

— Крутка правая, три пряди, — говорил Чен из-за плеча. — Угол закрутки около тридцати градусов. И вот что главное, пряди скручены вручную. Машина дает идеально ровный шаг по всей длине, как под линейку. А тут шаг чуть-чуть гуляет, то плотнее, то слабее. Так вьет веревку рука, а не станок. — Он помолчал. — Это вовсе недешево. Наоборот. Диаметр одного волокна двенадцать тысячных дюйма. Очень тонкий, качественный лен, лучше любого бытового. Кто-то либо сам умеет вить веревку либо покупает ее у того, кто умеет, и платит за это.

Он выпрямился, потер переносицу и потянулся к полке за толстым справочником поставщиков текстиля, отраслевым каталогом за семьдесят второй год. Полистал, ведя пальцем.

— Льняная веревка ручного прядения в округе Колумбия продается в двух местах, — сказал он наконец. — Реставрационный магазин на Джорджтаунском рынке, они снабжают тех, кто восстанавливает старинную мебель и