Рикугун хохэй тюи - Марк Фиттер

Внутри стоял гул, перемежаемый звоном бокалов и легкой музыкой — типичный шум респектабельного ресторана, где собирается местная элита и заезжие европейцы. Пустых столиков не было видно. Весь персонал заведения, казалось, вышел прямо из модных парижских журналов: фраки сидели безупречно, а манеры были до того отточены, что становилось не по себе.

— Позвольте узнать ваше имя, господин? — ко мне, едва я переступил порог, бесшумно подплыл мужчина в строгом темном сюртуке. Его улыбка была столь же безукоризненной, сколь и фальшивой.

— Гриневич, — ответил я, стараясь говорить как можно спокойнее.

Мужчина на мгновение запнулся, и его взгляд, до этого скользивший по моей фигуре, вдруг сфокусировался. Он явно уперся в мои награды, густо усеявшие мундир, а затем медленно перевел глаза на лицо. Я видел, как в его зрачках промелькнуло недоумение, смешанное с тревожным любопытством: мой глубокий шрам, стягивающий кожу, и безжизненный стеклянный глаз в пустой глазнице — зрелище не для слабонервных. Похоже, «колоритность», о которой говорил Ямада, начала работать куда эффективнее, чем я предполагал.

Администратор, храня безупречную вежливость, едва заметно кивнул и жестом пригласил меня следовать за ним. Я двинулся следом, старательно следя за повадками шашки: уставная привычка не подводила — клинок висел привычно и удобно, не задевая ни стульев, ни подолов дамских платьев, а кинжал, плотно пригнанный к бедру, вовсе не нарушал стройности силуэта.

К моему немалому удивлению, столик, к которому меня направили, оказался занят. За ним, в полутени портьер, сидел Жан, а подле него — женская фигура. Я замедлил шаг, внутренне напрягшись: какая игра затевается? Мозг лихорадочно перебирал возможные ловушки, память прокручивала легенду, но действительность превзошла всякие опасения.

Едва гостья уловила направление взгляда француза, она резко обернулась. Короткий вскрик, миг замешательства — и она, не заботясь о приличиях, вскочила, бросившись мне на грудь. Взгляд мой на мгновение зацепился за её убранство: белая блуза с высоким воротником-стойкой, рукава «жиго» — пышные, модные, спускающиеся к запястьям строгим облеганием, и длинная юбка-клеш, скрывающая туфли, — всё это выдавало в ней институтку или гимназистку, чей вид здесь, в токийском ресторане, казался немыслимым.

Я, стесненный нежданной близостью, неуклюже приобнял её за плечи.

— Мария? — едва слышно, почти губами, произнес я на родном языке.

— Молчите или целуйте, — прошептала девушка, привстав на цыпочки, чтобы дотянуться до моего уха. В ее голосе не было ни стеснения, ни какой-то смущенности. Лишь холодный расчет и четкие инструкции от Управления.

Я предпочел молчать. Собственное воспитание и глубокое уважение к сестре друга не позволяли мне, умудренному опытом и шрамами вахмистру, позволить себе вольности с юной гимназисткой, даже если та сама искала подтверждения нашей создаваемой легенды в поцелуе.

Глава 32

— Жан, прошу вас, позвольте нам побеседовать с глазу на глаз, — произнес я, едва узнавая собственный голос: он прозвучал надтреснуто.

Тонкие, прохладные пальцы гимназистки, вопреки всякому правилу приличия, крепко сжали мою шею. В этом порыве, нарушавшем все нормы, было столько отчаяния и нежданной теплоты, что я на миг позабыл о недавних страхах. Возможно, это была лишь безупречная игра, продиктованная инструкциями Управления, но я невольно дрогнул.

— Друг мой, я все понимаю, — усмехнулся француз и, слегка поклонившись, поспешил удалиться.

Однако уединения не вышло. За соседними столиками восседали французские офицеры с дамами, но в их манерах не было ни капли той естественной близости, что обычно сопутствует влюбленным. Они держались скованно, словно сослуживцы, вынужденные коротать вечер в обществе друг друга.

— Глаз не сводят, — едва слышно шепнул я ей на ухо, деликатно, но твердо отстраняя девушку. Она опустила взор, и белые шелковые перчатки ее судорожно сжались на лацканах моего мундира.

— Я так безмерно рада вас видеть! — воскликнула она достаточно громко, чтобы услышали соседи, переходя на безупречный русский. — Когда я получила первое письмо, батюшка счел это лишь глупой выходкой французского графа, забавляющегося перепиской с солдатами! Представьте себе, он даже предал ваше послание огню! Лишь чудом мне удалось убедить брата отправиться на каникулы во Владивосток, а уж затем… Граф Рокур оказал нам неоценимую любезность. Прошу вас, времени у нас в обрез… Позвольте же мне еще раз обнять вас, мой дорогой Симон.

Её слова звучали с такой убедительностью, что я и сам, грешным делом, поверил в эту легенду. Я лишь молча кивнул, позволяя ей вновь обнять меня. В душе боролись противоречивые чувства: куда деть руки? Она — юная барышня из дворянского рода, нежная, воспитанная, а я — вахмистр, покрытый шрамами, увечный, простолюдин. Даже прикасаться к ней казалось мне святотатством, не говоря уж о такой вынужденной близости.

— За нами следят Кэмпэйтай, — прошептала она, едва разжимая губ, прижимаясь щекой к моей шее. — Через двадцать пять минут идите в уборную. Вторая кабинка, под крышкой бачка…

Более указаний не последовало. Мы опустились за стол. Нам подали горячее: что-то вроде нежного горохового пюре с котлеткой из трех видов мяса, искусно украшенное миниатюрными овощами. К блюду полагался салат с крабом. Алкоголя на столе не было — в приличном обществе юной леди не пристало пригублять спиртное в компании взрослого мужчины.

Мария не умолкала. Она создавала такой мощный поток легкомысленного щебета, рассказывая истории из своей гимназической жизни — о причудах подруг, о беспокойстве няни, которая с трудом отпустила свою подопечную в ресторан и теперь, верно, места себе не находит в номере, — что у меня к исходу получаса начала раскалываться голова. Этот «информационный шум» был отличной ширмой, призванной усыпить бдительность наших «тенистых» спутников.

В назначенный час я, сославшись на легкое недомогание, промокнул губы салфеткой и поднялся. Мария лишь понимающе улыбнулась. Стоило мне отойти от стола, как за моей спиной раздалось движение: один из «французских офицеров» поднялся, изображая приступ резкой боли в животе, и, скорчившись, двинулся следом. Скрываться он даже не пытался — в его действиях не было ни грана профессиональной выучки.

Зайдя в туалет, я спокойно скрылся в кабинке. К счастью, вторая была свободна. Заперевшись внутри, я пристроился и, воспользовавшись моментом, ощупал указанное место под крышкой бачка. Сверток обнаружился сразу. Это был небольшой лоскут тончайшей папиросной бумаги. На нем значилась всего одна строка, написанная по-русски, где некоторые буквы были заменены цифрами.

«Табак, напротив, Махорка-Рубль».

Я был далек от тонкостей профессиональной агентурной работы, но смысл был очевиден: в табачной лавке напротив меня