Отступление - Константин Градов

воткнутом в землю. Две таких я велел поставить — одну на кресте, у себя, другую подальше, на выходе из брода, где поток ещё гуще и где своего легче проглядеть. При каждой — по человеку из связок, с полосками в руке.

На дальнюю тряпицу я сперва поставил Журавлёва. Он взял полоски двумя пальцами, как берут казённую бумагу, хотя бумага была рваная, из моей же книжки, и спросил только:

— Всем совать или только нашим?

— Нашим. Чужих не задерживать, чужим дорогу не путать. Окликнул, понял, что свой, — дал полоску. Не понял — пропустил. Нам нынче не вся армия нужна, нам свои нужны.

Он кивнул и сунул полоски за свою дощечку. Дощечка висела у него на ремешке через плечо, карандаш — на шнурке, и в этом хозяйстве было больше порядка, чем во всей дороге за бродом. Поэтому я и поставил его туда: где у другого была бы рука с бумажкой, у Журавлёва получался маленький стол. Их дело было не задерживать всех подряд, а окликать: «Какого полка? Северцевские есть? Онуфриевского батальона?» — и своему совать полоску, а если шёл целой группой, слать полоску вперёд, чтоб она добежала до тех, кто отстал и ещё бредёт где-то за бродом, не зная, что свои — вот, рядом, у креста с белой тряпицей.

Первым делом это дало не людей, а счёт. Прибывающие докладывали не «я такой-то», а по связке — так я их приучил, и теперь это окупалось: связка Лагунова — цела, четверо. Другая — неполна, трое, четвёртый отстал у санитаров, понёс раненого, обещал догнать. Третья — старший выбыл (Ершова убило ещё под Молотом, на подаче, все помнили), за старшего теперь молодой, Клюев, держит троих, идут. И тут же — чужие: пристали двое оренбургских, отбились от своих, идти им некуда, просятся к нам. Я их не гнал. Куда гнать? Записал отдельной строкой — «примкнувшие, чужие, двое» — и поставил в связку, где недоставало.

— Вашбродие, — сказал Сорока, объявившись у креста с пустым котлом на ремне, потому что бросить котёл было выше его сил, — мы, стало, рыбари нынче, а полоски твои — сеть.

Он поглядел на белую тряпицу, что моталась на штыке под ветром, и не стал смеяться, а вздохнул и пошёл дальше по своим котельным делам. Сеть держала. Но по счёту Михеева я уже видел: приходит не всё, что я звал, и придёт не всё. Против каждой цифры «пришли» стояла другая, немая: сколько ещё бредёт где-то мимо белой тряпицы и сколько уже прошло, не окликнутых. Первую я знал. Вторую — нет.

* * *

Часу во втором, когда поток у креста стал реже — прошла головная гуща, потянулись отставшие, — с брода прибежал один из моих, тот, что стоял со второй тряпицей, и сказал, задыхаясь, что дорога впереди, за крестом, встала.

Я пошёл смотреть сам, взяв Михеева. За крестом дорога втягивалась в теснину — с одной стороны обрыв к воде, с другой мокрый косогор, поросший ольхой, — и в этой теснине, поперёк, стоял зарядный ящик. Не орудие — ящик, зелёный, окованный, тяжёлый, — у него разошлось колесо: обод соскочил, спицы веером, ось легла на дорогу. Ящик перегородил теснину так плотно, будто его туда вбили. Обойти было нельзя: слева вода, справа косогор, по которому телега не пойдёт. А сзади уже напирало.

Сзади шёл санитарный обоз и обоз этот не мог стоять. Не потому, что торопился, а потому, что за ним напирало то же самое, что и за всеми: страх без лица. По колонне, от хвоста к голове, шёл слух. Слух был про конницу. Будто бы германская конница обошла бродом ниже и вот-вот выйдет на дорогу, и кто не пройдёт теснину сейчас — тот не пройдёт совсем. Откуда слух, кто принёс — не доищешься; такие слухи родятся сами, из общего страха. Сибиряк, посланный ещё утром смотреть дорогу, вернётся только к вечеру и скажет, что конницы не видел, а видел разъезд, дальний, десятка в полтора, что прошёл стороной и ушёл; но слух бежал быстрее Сибиряка и уже делал из разъезда лаву.

Теснина стала. Сзади напёрло. Задние не видели ящика — видели только, что стоят, и слышали только, что сзади конница. И полезли. На косогор, оскальзываясь. По обочине, к воде. Двуколка въехала колесом в передок стоящей, сцепилась. Лошадь рванула вбок, к обрыву. Раненый на двуколке закричал — не от боли, от того, что его повезло к воде, а он лежал и ничего не мог. Ещё минута — и поток сорвётся в давку, а давка топит сама себя.

Я не стал кричать «стой». В такой теснине «стой» не слышат, а услышат — не поверят. Я сделал проще. Я послал Зотова с четырьмя назад, к хвосту затора, — не унимать, встать поперёк дороги живой стенкой и не пускать вперёд, покуда впереди не расшито. Двое дюжих, ноги врозь, руки в грудь — этому верят, потому что это телом, а не голосом. А сам с Михеевым и с теми, кто был под рукой, взялся за ящик.

Ящик надо было убрать с дороги — всё равно как, лишь бы с дороги. Чинить колесо было некогда и нечем. Столкнуть под откос, в воду, — жаль: там снаряды, которых не хватает; но снарядов не хватает везде, а дорога тут одна. Я велел вязать постромки к оси и валить ящик набок, вдоль косогора, чтоб открыть хоть в полтелеги проезд. Михеев распоряжался вязкой сам, не спрашивая меня о каждой петле. Навалились. Ящик не шёл — ось врылась. Подсунули жердь. Взяли рычагом. Оренбургские, те двое примкнувших, оказались тут же и тянули наравне со всеми, упираясь в жердь плечом к плечу с прошкинскими, — и никто уже не спрашивал, чьи они.

Ящик пошёл. Со скрежетом, нехотя, он завалился на косогор, лёг вдоль дороги, осел в грязь боком, и открылась щель — узкая, в одну повозку, — но открылась. Я велел пускать по одной, медленно, вести лошадей в поводу под уздцы. Зотов сзади разомкнул стенку ровно настолько, чтоб пропускать по счёту. И теснина потекла — тонко, по капле, но потекла.

Часть имущества мы там бросили. Ту порожнюю патронную двуколку с обломанным дышлом столкнули под откос, чтоб не мешала, — везти её было незачем, а место она занимала. Бросили ещё чей-то сундук, оказавшийся посреди дороги неведомо чей, солдатский, окованный, — раскрыли,