Отступление - Константин Градов

— Заведите.

Она посмотрела на меня уже не резко, а устало.

— Вы всё то же делаете, что и в лазарете. Считаете людей, чтоб не потерять. Только теперь их у вас больше и все живые. Пока живые.

Её позвали от повозок, и она ушла, не докончив и не оглянувшись.

* * *

Приказ догнал нас под вечер, на большом привале, — конный, от корпуса, с двумя строками карандашом и печатью, размытой в углу.

Колонну надлежало вести уже не просто на восток, к следующему сбору. Колонну надлежало вести к узлу — к большой станции у реки, где сходились дороги, рельсы и всё, что откатывалось с нашего края фронта.

Там был мост. Там были пути. Там скопились войска и имущество, «подлежащие выводу», как стояло в приказе. И всё это надо было вывести за реку до подхода немца.

Я перечёл строки.

Михеев стоял рядом и по лицу моему уже понял, что везём не к тихому сбору.

— Куда?

— К узлу. К станции у реки.

Он поглядел на нашу колонну — на две сотни разной масти, на четыре орудия, три санитарные повозки, обоз, сборных, моих и чужих, — и ничего не сказал про то, каково это будет: вести вот это туда, куда сейчас стекается всё сразу. Достал книжку, послюнил карандаш и спросил только:

— На сколько дён считать хлеба?

Я не знал. В приказе стояло одно: вывести до подхода.

— На три, — сказал я. — А там как выйдет.

Глава 10

«Горловина»

Дым над узлом стоял не столбом, как над жильём, а плоско, лёжа, растянутый по низу неба, и был он не один — их было много, и они срослись в одну грязную полосу, и по этой полосе я и вёл колонну последние версты, как ведут на маяк, только маяк этот горел не к добру.

Нас снова несло на восток, как несёт вода, — а тут, у последнего поворота, вода вдруг встала. Впереди, где сходились рельсы и три просёлка, всё стояло. Не двигалось — стояло. Эшелоны на путях. Батареи на дороге. Обозы по обочинам, повозки с красным крестом, кучки пеших без строя, что искали свои части и не находили, ибо частей уже не было. Всё это скопилось на пятачке у моста и у станции и не текло дальше, а копилось запрудой: за реку выпускала одна нитка, а к реке пёрло десять.

Я остановил колонну у поворота, не вводя её в это, и пошёл вперёд один, смотреть.

Смотрел я не затем, чтобы понять весь узел. Весь узел был не мой и не по моим рукам. Мне надо было одно: найти нитку, по которой можно вывести колонну. Заклинило в горловине. Станция стояла боком к реке, пути веером сходились к мосту. Веер сдавливался у выхода на насыпь в одну колею. К колее лепились два переезда, где через рельсы валила дорога. Повозки цеплялись осями за эшелоны, а эшелоны не могли тронуться: впереди на мосту чинили что-то, снятое с рельсов, и никто не знал, скоро ли. Всё, что могло встать поперёк, — встало поперёк. Так забивается воронка, если сыпать в неё быстрее, чем она пропускает: не оттого, что мало дыры, а оттого, что песок сам себя запер.

Ко мне подошёл железнодорожник — в замасленной тужурке, с фонарём, хотя было светло, и по фонарю я понял, что он тут за старшего: фонарь у него был как знак, а не как надобность. Он спросил, чья колонна и куда, и, услышав, что моя и что мне велено вывести её и подсобить очистить путь под артиллерию, поглядел на меня без надежды.

— Вывести, — повторил он и усмехнулся не мне, а слову. — Тут все велено вывести. Мне тоже велено. Вон, — он показал фонарём на путь у пакгауза, где стоял состав, приземистый, тяжёлый, с брезентом по бортам, — тот состав велено вывести четвёртым по счёту. А он тут стоит, оттого что перед ним третий, а перед третьим два санитарных, а санитарные не тронешь, там раненые. И все правы, и все стоят.

— Который путь мне освобождать?

— Крайний, у воды. По нему пойдёт артиллерия, ей приказано первой. — Он помолчал. — Только чтоб её вывести, надо сперва убрать то, что на нём стоит. А стоит на нём то, что уже не поедет.

Я поглядел, что стоит на крайнем. Стояли платформы — низкие, длинные, гружёные, и по тому, как осели их рессоры, груз был тяжёлый. У передней платформы была разбита ось, колесо ушло в щебень, и всё оттого замерло. За платформами, у самого пакгауза, курилось: не горело ещё в открытую, а тлело, и оттуда несло тем сладковатым, душным, чем пахнет горящее сукно и горящее сало, — запахом склада, а не пожара.

— Что на платформах?

— Не моя опись, — сказал он. — Интендантское. Сапоги, сказывали. И то, что стреляет. — Он опять усмехнулся. — Стрелять ему тут, стало быть, и придётся.

Я вернулся к колонне. Михеев ждал у передней повозки, и по его лицу видно было, что он уже прошёлся глазом по узлу и сложил своё число.

— Ну, — сказал он.

— Крайний путь у воды — наш. Расчистить и провести артиллерию. Свою колонну держим отдельно, к горловине не суём, пока не дам.

Михеев поглядел на веер путей, на мост, на дым.

— Тут не колонну вести, — сказал он тихо, чтоб не для всех. — Тут пробку выбивать. А пробку выбивают чем? Тем, что жальче бросить.

Я не ответил. Он назвал то, чего я не хотел называть: придётся выбирать, что бросить. А пока я ещё не знал, чего у меня тут больше — времени или беды.

* * *

Германец начал не залпом. По-хозяйски.

Первый снаряд лёг далеко за станцией. Второй — ближе, у переезда, но опять в сторону. Третий — ещё ближе. Он не бил по нам пока; он заносил узел на свою карту, привязывал видные точки к прицелам, чтобы потом ударить не наугад, а по готовому.

— Пристреливается, — сказал рядом Гунько. — Метит. Часа два ему на это, не меньше. А потом положит разом.

За рекой, на высотке по ту сторону, что-то блеснуло — раз, другой, коротко, как блестит стекло, повёрнутое к солнцу. Я