Отступление - Константин Градов

Фомин, мой, знакомый, стоял и слушал с той спокойной готовностью, с какой слушает человек, которому не в новинку. Я поставил его старшим над смешанной пешей серединой — над своими и сборными вместе, — потому что он держал уже такое, и держал ладно, и потому что чужие скорее пойдут за унтером, который не орёт, а считает.

— Сборных раскидай, — велел я ему негромко, чтоб слышал он, а не все. — Не кучей. По двое, по трое — в мои связки, где неполно. Чтоб чужой шёл не сам по себе, а при ком-то, кто знает дорогу и его в лицо. Одиночка отстанет и не хватятся. В связке отстанет — хватятся сразу.

— Свяжу. — Фомин глянул на кучу сборных у забора. — Только они не бревно, они люди. Иной не захочет в чужую связку.

— Захочет не захочет — а один пропадёт. Объясни ему это. Не мной объясни — дорогой.

* * *

Колонна пошла, как идёт всё сборное, — тяжело, враскачку, не в ногу.

Свои держали строй сами собой, привычкой; между ними и сквозь них тёк чужой народ, всякий на свой лад. Пушкари шли молча, замкнуто, при орудиях, и на всякий мой окрик отзывались не сразу, а через своего Гунько, будто я мог распоряжаться железом только через того, кто ему хозяин. Обозные тянули к обочине, к траве, чтоб коням легче, и всякий раз норовили сползти вбок, в свою колею, и всякий раз замыкающие загоняли их обратно в общий ход. Сборные, раскиданные Фоминым по связкам, шли настороженно: чужие среди чужих, они не знали, кто рядом, и держались того одного, к кому их приткнули, как держатся в темноте за протянутую руку — не от доверия, а оттого, что другой нет.

Я шёл вдоль колонны туда-сюда, от головы к хвосту и назад, и не столько командовал, сколько сшивал.

В хвосте, у замыкающей связки, катилась на своей двуколке вторая машина: Прошка сидел при ней, Акимов рядом, и они вдвоём везли то, что положено везти троим. Колонна расползалась на ходу, как сырое сукно под рукой: не рвалась, а редела по швам.

В одном месте пушкари, замешкавшись у ручья, оторвались от пеших, и между ними в разрыв полез обоз. В другом сборная связка встала — молодой сел разуться, стёр ногу, — и за ней сгрудились, и хвост поднажал. Я не кричал «не отставать» и не гнал палкой. Я шёл и подсказывал старшим: подтяни, придержи, пропусти. Не выстраивал по нитке — держал так, чтоб текло, пусть криво, но в одну сторону и без прорех, куда утекает человек.

Сорока пристроился было рядом на одном из моих проходов, с котлом на ремне — котёл он так и таскал, пустой, будто в нём была вся его служба.

— Стадо, вашбродие, — обронил он, поглядев вдоль колонны. — Пастуха бы им доброго да собаку злую.

— Пастух есть. Собаку сам изображай.

Он хмыкнул, но развивать не стал — не тот день был для баек, и он это чуял лучше меня. Погонял отставшую повозку, гикнул на коренника не хуже обозного и отстал, вернулся к своему котлу. Тишина Сороки в эти дни говорила больше его баек: пока он молчит и работает — плохо, но терпимо; заговорит длинно — значит, отпустило. Он не заговаривал.

К полудню колонна всё ещё шла криво, но уже держалась. Своих я не трогал: они несли костяк движения — голову, хвост, пулемёты. Чужих не переделывал. Пушкари шли своим островом, обоз тянулся по краю, сборные при связках не растворялись. На нынешний день этого хватало.

* * *

Санитарный лазарет мы нагнали за полдень, у поворота, где дорога выходила к длинной гати.

Он стоял поперёк движения: линейки, двуколки, подводы с красным крестом, ходячие вдоль обочины, тяжёлые на повозках. На выходе с гати сцепились две телеги, сзади напирал поток, и над всем этим стоял лазаретный дух — карболка, кровь, немытое тело.

Спорили у самой гати. Чужой обозный гнал санитарных к обочине, чтобы протолкнуть свои подводы. Против него стояла сестра. Я узнал её по голосу раньше, чем увидел лицо: ровному, сухому, без просьбы.

— На этой повозке двое с животом, — говорила она. — По обочине их вытрясет насмерть за полверсты.

Я подошёл, и она обернулась.

Вера Андреевна узнала меня сразу, но не так, как узнают того, кого ждали, а как узнают нужный инструмент, вовремя оказавшийся под рукой.

— Вы при этой колонне за старшего?

— За старшего.

— Тогда рассудите. Он выводит подводы, я вывожу раненых. Дорога одна.

Я поглядел на гать, на тяжёлую повозку, на обозного.

— Санитарных вперёд, — сказал я. — Всех, с красным крестом. Подводы за ними.

Обозный набычился, но я был при колонне, при своих и при пулемёте в хвосте, а он — при своих подводах. Весу у меня в эту минуту оказалось больше. Он это прикинул и отступил.

* * *

Расходились мы не сразу — колонна и лазарет какое-то время шли одной дорогой, санитарные повозки влились между моих батарей и обоза, где им было место, и я велел замыкающим держать их, как своих. Вера шла при своих повозках, я — при своей колонне, и мы то сходились у обочины, то опять расходились за делом, как сходятся и расходятся двое, у каждого своя работа, а работа рядом.

На одном таком схождении она поглядела вдоль моей колонны — не на меня, на колонну.

— У вас раненые как идут?

— Ходячие — при связках. При каждом кто-то, кто за ним смотрит.

— Вижу. У меня ходячие вечно растворяются: пошёл до ветру — и нет его. А у вас тот, с рукой на перевязи, — при нём двое. Дельно. Только мне так нельзя: у меня не связки, у меня повозки.

И тут она сказала то, чего я сам ещё не додумал:

— Раненым точка нужна не там, где боевые. И не по примете. Им точка нужна при повозке. Куда санитарная повозка — туда и они. Она едет — и место едет.

Я подумал. Она глядела с той стороны, с какой я не глядел: я с боевой, она с санитарной.

— Заведу, — сказал я. — С этого часа. Раненых — к санитарной повозке.