Отступление - Константин Градов

На эту ночь другого полка у меня не было.

Глава 9

«Чужая колонна»

Колонну мне отдал тот самый приезжий офицер с фонарями — поутру, едва развиднелось, и отдал не полк, не роту, а то, что за ночь натекло к его столу и не разошлось: людей, повозки, орудия и всё, что при них.

Он не сказал «принять роту». Он сказал — «довести». Развернул на столе не карту даже, а список: с одной стороны фамилии старших, с другой — против каждой строки крестик или прочерк, есть офицер или нет. Крестиков было мало.

— Ваш батальон я вписать не могу. Вас в графах нет, я вам вчера говорил. Но люди-то есть, и повозки есть, и мне их девать некуда. — Он повёл пальцем по списку, будто пересчитывал не строки, а свои заботы. — Пойдёте на восток. С вами — ваши сто с малым. К ним придаю: сборных, безофицерских, десятка до трёх, унтера при них есть, офицера нет. Две батареи. Батареи, — он поднял на меня глаза, — сказать «две» — соврать. От одной три орудия, от другой одно, и то без прицела. Пушкари при них свои, старшие есть. Санитарные повозки — сколько наберётся к выходу, их ко мне гонят со всех сторон. Обозу — часть, какую сумеете взять; прочее пойдёт низом, за водой, с другими.

— Задача? — спросил я.

— Дойти. — Он выговорил это просто, как говорят самое трудное. — Не задержать неприятеля, не встать заслоном, не отбить версты. Довести людей и железо до следующего сбора, живыми и в порядке, — там разберут, чей ты и куда. Драться — только если припрут, и то лишь чтобы оторваться. Ясно?

— Ясно.

— И ещё. — Он придавил список ладонью, чтоб не сдуло, тем же движением, каким вчера придавил чернильницей наш листок. — Люди эти вам не свои. Ваши свои — вон те сто. Эти — чужие, разной масти, разной выучки, и любить вас им не за что. Не ждите, что пойдут за вами, как за отцом. Ваше дело — чтоб шли рядом и в одну сторону. Отца им искать после войны.

Я вышел от него в серое, ещё не разгоревшееся утро и стал смотреть, что мне дали.

Мои сто с малым лежали и сидели под ветлами особняком, своим табором, — их я знал наперечёт, по связкам, по лицам, по тому, кто как спит. Прочее стояло вокруг не людьми вообще, а отдельными хозяйствами. Пушкари — при своих орудиях. Обозные — при повозках. Сборные — при тех двух унтерах, что ещё держали за них ответ. Каждая кучка имела свой страх и своего старшего, а общего у них было только то, что всем велено на восток. Михеев подошёл с книжкой. Он всё утро ходил и считал, и теперь у него было число.

— Своих сто три. Чужих пеших — двадцать восемь, при них два унтера, оба чужие, оренбургский да ещё один. Батарейцев — сорок с лишком, при четырёх орудиях, старший — подпрапорщик Гунько, тот самый, что вчера орудия считал. Обозных — не считал ещё, они текут. Санитарных повозок к выходу обещали шесть, пришло три. Всего под рукой — за две сотни, и половина мне чужие.

— Не рота, — сказал я.

— Не рота, — согласился Михеев. И, помолчав, добавил то, что думал: — Роту я тебе за ночь не слеплю. Тут и лепить не из чего — тут разное, что не спаяется. Тут только связать, чтоб не рассыпалось в дороге.

Он был прав и назвал ровно то, что требовалось. Ротой это не стало бы ни за ночь, ни за неделю, а времени у меня было — до следующего сбора, и дорога, и утро уже разгоралось.

Слепить из этого одно тело было нельзя. Можно было надеть сбрую: не чтоб оно стало конём, а чтоб тянуло в одну сторону и не порвалось на первом ухабе.

* * *

Я собрал старших. Не всех людей — старших, тех, при ком строка с крестиком или хоть с фамилией: своих унтеров, Фомина, Гунько от пушек, обозного, что назвался за старшего, оренбургского унтера, что стоял поодаль и в разговор не лез. Собрал накоротке, у передней повозки, и говорил недолго — не речь, а порядок.

— Пойдём не ротой, — сказал я. — Роты из этого не выйдет. Пойдём колонной, чтоб не рассыпаться. Впереди — мои, головной связкой, дорогу щупать. За ними пешие. Пушки — серединой. Обоз за пушками. Санитарные повозки — отдельно, при них свои люди. Хвост — опять мои, со второй машиной.

Гунько поднял глаза.

— Пушки серединой не пойдут.

Он сказал это без вызова, будто поправлял не меня, а неверно поставленное колесо.

— Почему?

— Потому что серединой пушка хороша, покуда дорога широкая. Встанет теснина — я вам сам дорогу запру. Налёт — не развернусь. Лошадь ляжет — вся колонна встанет на моей оси. Пехота обойдёт, обоз полезет боком, а пушка боком не полезет.

Он был прав, и это было хуже всего: спорить с глупостью легко, спорить с ремеслом труднее.

— Тогда так, — сказал я. — На широкой дороге пушки идут серединой. Перед тесниной уходят в карман, куда скажешь ты. На каждой остановке ты называешь мне: где развернуться, где бросить передок, где не вставать вовсе. Пушкой распоряжаешься ты. Дорогой — я.

Гунько пожевал губами.

— Так можно. Если впереди мне скажут до теснины, а не в теснине.

— Для того и голова впереди.

Оренбургский унтер, стоявший поодаль, до того молчал. Тут сказал:

— Моих по вашим связкам не рассыплю.

— Почему?

— Потому что я их три дня собирал. Рассыплю — опять собирать некому будет. Они меня знают, вас нет.

И он тоже был прав. Чужая колонна, видать, состояла сплошь из людей, которые мешали мне быть удобным гением.

— Не рассыпай, — сказал я. — Держи своих кучей. Но к каждой куче дам моего проводника. Он дорогу знает, ты людей знаешь. Отстал один — ищете оба. Ушёл не туда — виноваты оба.

— А если мой тебе не поверит?

— Тогда пусть верит тебе. Только ты сперва сам пойми, куда идём.

Он кивнул не сразу. Но кивнул. На это и было всё наше единство: не