Отступление - Константин Градов

— Пункт его, — сказал Гунько. — Оттуда правит. Видит нас всех, как на ладони, и кладёт по нам, как по мишени в поле.

За переездом стояла русская батарея — не Гунькова, чужая, при ней хлопотал молодой офицер в шинели не по росту. Он тоже увидел блеск. Он вскинул бинокль, посмотрел, опустил, и я видел через сотню шагов, как он что-то сказал своим, и как двое кинулись к орудию, и как орудие стало доворачивать хобот на высотку. И тут офицер поднял руку и остановил их.

Я подошёл. Не своё было дело, но я подошёл: видел, что человек стоит перед выбором, и хотел понять, перед каким.

— Достанете? — спросил я, кивнув за реку.

Он обернулся. Лицо у него было молодое и злое — не на меня, на всё разом.

— Достану, — сказал он. — Три снаряда — и его пункта нет. А у меня на орудие по пять. На весь день — по пять. И вон, — он мотнул головой за спину, где над станцией гуще подымался дым, — эшелон с ранеными. Его лёгкая уже туда ложится. Если положу эти пять в пункт — может, ослеплю его на мост. Если оставлю — может, отобью ту, что бьёт по раненым. И то дело, и это дело. А оба нельзя.

Он ещё раз посмотрел за реку, на блеск, потом назад, на дым над санитарным эшелоном.

— Раненых, — сказал он. — Пункт к вечеру всё равно перенесут. А те до вечера не доживут.

Он повернулся к своим и назвал точку. Голос у него был ровный, как читают счёт.

Я отошёл, оставив его при его выборе.

Три снаряда могли погасить пункт за рекой и ослепить германца на мост. Эти три снаряда ушли туда, где под его лёгкой уже горели наши раненые. И оба решения были бы правильны, и оба оставляли кого-то врагу. Вот что значил наш снарядный счёт, если снять с него цифры и посмотреть глазами.

* * *

Разом он положил в третьем часу.

Не по одному теперь — накрыл. Первый пакет лёг по горловине. Станция вздрогнула вся. С крыши пакгауза сорвало железо, оно ушло в пути, вертясь. Второй — по переезду. Третий — по мосту. Там ахнуло и просело. Он бил по счислению, по меченым точкам. Точки были верные. Он бил в узлы, где всё сходилось. Забить узел — запереть остальное.

И остальное заперлось.

У переезда лошади понесли. Разбило повозку — передок. Коренник рухнул. Пристяжные рванули вбок, поволокли сломанное, и оно встало поперёк колеи. На него налетела следующая упряжка. И следующая. В минуту переезд заткнуло намертво. Груда: повозки, битое дерево, бьющиеся лошади. Они кричали не своим голосом. Поднять их было нельзя. Пристрелить — тоже: не подойти. А сзади напирало. Сзади не видели затора. Видели разрывы — и перли вперёд, на груду. Давили передних. Передних вжимало в груду. И уже не лошади — люди начали кричать тем же голосом.

Я видел это и считал сразу: не разомкнуть — тут лягут сотни. И не германец их положит. Мы сами. Друг другом.

— Зотов! — Я нашёл его глазами. Он был при хвосте, с машиной. — Машину к переезду, поперёк! Никого вперёд, пока не скажу! — То же, что у затора: там запирали дорогу телом, тут запирали машиной. Он понял с полуслова.

Он понял без второго слова. Не пулемётом пугать — телом. Машиной и людьми перекрыть напор, как перекрывают воду доской, чтоб дать нижним стечь. Он выкатил машину поперёк дороги. За ним встали мои — живой заслон. Напор уперся в них и стал.

А спереди я взялся размыкать.

— Прошка, Акимов — рубить постромки! Коней долой, кто бьётся — из нагана, чтоб не молотили! Михеев — платформы! Ту, с битой осью, — под откос, к воде, всё, что на ней, — туда же, руками, лямками, чем хочешь, но чтоб путь стал чист!

Мы взялись рубить эту груду. Постромки резали ножами. Коней с переломанными ногами добивали — я сам добил двух, в ухо, отвернувшись. Оттаскивали, освобождали колею. Платформу с битой осью навалились и стронули. Подвели лямки, впряглись. Она поползла к откосу, скрежеща ушедшим в щебень колесом, и ухнула вниз, к воде. Груз посыпался за ней — ящики, тюки, раскрываясь на лету.

И тут я увидел, что горит на соседней платформе.

Она занялась от пакгауза. Брезент прогорел, и в дыре видно было нутро: ящики, длинные, с трафаретом по боку. Трафарет я знал наизусть. Этого трафарета мне не хватало всю зиму и всю весну. Патроны. И рядом, короче, плотнее уложенные, — то, чего у нас не было вовсе третий месяц. Гранаты. Они горели. Не рвались ещё — тлели, и жар шёл от них стеной. Взять было нельзя. Подойти — сгоришь. Ждать, пока остынет, — некогда, да и незачем: что тлеет, то к делу уже не годится.

Я стоял в двух шагах от того, чего просил всю зиму, за что дрался бумагами, за нехватку чего ложились мои. И не мог взять горсти. Оно горело, а я его бросал: путь был важнее, а руки заняты путём.

— Не гляди, — сказал рядом Михеев, не переставая тянуть лямку. — Гляди на колею.

Я поглядел на колею. Он был прав. Но жар этот я запомнил — как запоминают не боль, а обиду, которую не с кого спросить.

Я в ту минуту не чистил станцию. Станция оставалась заваленной, горящей, битой, и за каждым нашим движением в ней возникали две новые пробки. Я чистил одну нитку — ту, по которой могли пройти санитарный эшелон, Гуньковы орудия и моя колонна. Одну. Больше у меня не было ни рук, ни права обещать.

* * *

Путь мы разомкнули. Санитарный эшелон пошёл, и за ним стало можно двигать остальное, и Гунько повёл свои орудия на крайний, к воде, освобождённый нами. Но пока мы били затор у первого переезда, германец накрыл второй выход — тот, что за станцией, к другому мосту, куда я направил половину колонны, чтоб не гнать всё в одно горло.

Схема была у меня в полевой книжке — одна. Не потому, что я решил, будто одной хватит, а потому, что узел ударил раньше, чем я успел сделать из схемы порядок.