Таверна на прокачку 5 - Олег Валентинович Ковальчук

Но именно канцелярия была грозой для всех, лезла со своими инспекциями куда ни попадя, включая сам орден. И по внутренней иерархии особый советник стоял выше инквизитора. Оба это знали. Айвен спокойно нёс свою власть. Калаган, понимая это мог лишь скрежетать зубами.

Он ведь пробовал избавиться от соглядатая. На первом же привале подсыпал ему в чай сонного зелья, а для верности добавил слабительного корня, чтобы советник, страдая срамным недугом, с позором отбыл обратно в баронство.

Айвен выпил всё до капли, поблагодарил за заботу, отменный, дескать, чай, и мирно лёг вздремнуть. Через полчаса встал свежим, как утренняя роса. Калаган, не поверив, испытал тот же состав на одном из воинов. Беднягу потом полдня везли поперёк седла и отпаивали тремя отварами, чтобы снять симптомы.

Как такое возможно инквизитор до сих пор не понимал.

Он молча развернулся и для острастки пнул четвёртую дверь. Но даже кричать ничего не хотелось. Утреннее хорошее настроение как рукой сняло.

* * *

Мария не спала эту ночь вовсе.

Она лежала, глядя в темноту, и слушала, как наверху скрипят половицы под чужими сапогами. В её доме был инквизитор. Тот самый. Огнеликий Калаган, чьё имя в их краях произносили вполголоса, будто боялись накликать.

Мысли ворочались тяжело, как жернова.

Она думала о муже, где он теперь, в какой соседней деревне, и вернётся ли вообще. Думала о Леониде, которого увели охотники и который так и не вернулся, хотя, казалось, опасность давно миновала. Некому теперь по хозяйству помочь. Некому. А может, больше и не придётся… Ведь если слухи не врали, сама Мария теперь в смертельной опасности.

И ещё она думала о том, о чём запрещала себе думать годами.

О Надежде.

В глубине души, в той тёмной кладовке, куда Мария сама старалась не заглядывать, она всегда знала: никакой одержимости не было. Надежду просто убили. Жестоко, страшно, у всех на глазах. Женщину, обезумевшую от горя по погибшему мужу, сожгли живьём и назвали это очищением.

И Мария тогда подленько радовалась.

Вот что было страшнее всего. Когда она узнала, то злорадствовала, потому что ненавидела Надежду всей душой. За то, что Николай, о котором юная Мария вздыхала ночами, выбрал не её. Полюбил зеленоглазую красавицу так, как Марию не любил никто и никогда. Она не жаловалась на жизнь с Виктором, тот был ей верным мужем, любил, не обижал. Но сама она его так и не полюбила. И оттого у неё было двое сыновей, а не семеро, как у матери. Просто потому, что муж, каким бы хорошим ни был, оставался ей не мил.

А потом в их доме появился Макс. Приблуда, несчастный сирота… И через глаза этого мальчишки на Марию год за годом смотрела Надежда смотрела и, казалось, ухмылялась: вот, гляди, как сложилась твоя судьба. Так тебе и надо…

Мария проклинала покойницу и в душе всегда радовалась её страшному концу.

И, может быть, именно этим накликала беду на собственный порог. Потому что теперь тот самый Калаган спал под её крышей. И одно лишь Солнце, которому он поклоняется, знает, кто в их деревне падёт следующей жертвой его ненасытной в своей кровожадности натуры.

Заслышав наверху грохот и рык инквизитора, Мария подорвалась с постели и кинулась к печи. Руки делали привычное, вода, крупа, затвердевшее мясо, а у самой внутри всё сжималось в ледяной ком.

Когда Калаган спустился, метая глазами молнии, похлёбка уже булькала.

— Здесь что, все, кроме баронской гвардии, просыпаются раньше меня? — буркнул он вместо приветствия и протопал во двор.

Там он долго и шумно умывался ледяной водой из бочки, фыркая, как конь, и отдуваясь. Вернулся мокрый, злой и голодный. На столе уже дымились тарелки — по числу постояльцев. Посуда была разномастная, собранная по погорелому хозяйству с миру по нитке, и, по правде говоря, отмытая кое-как.

По лестнице неспешно спустился Айвен.

— Ты не торопился, — заметил Калаган.

— Нужно было дочитать кое-какие документы, — невозмутимо ответил советник, усаживаясь за стол, он аккуратно расправив полы чёрного одеяния.

— Планировал свои палаческие дела? — инквизитор растянул губы в ухмылке.

Айвен, которого в узких кругах и правда звали Палачом, нисколько не смутился.

— В этот раз у меня нет задачи казнить или миловать. Только контроль, — он мягко улыбнулся Калагану, и от этой мягкости у сидевших рядом гвардейцев пропал аппетит. — Что у нас на завтрак?

— Уж не меня ли тебе поручили контролировать? — Калаган хохотнул. — Вот ведь умора. Кровавый убийца присматривает за светлым смотрителем.

— Ах да. Меня ведь и правда называют Палачом, — Айвен задумчиво потёр переносицу. — А вот о тебе, смотритель, ходят совсем другие слухи.

Он поднял глаза, и Калаган против воли напрягся.

— И какие же?

— Видишь ли… — советник неторопливо отпил чаю. — Несмотря на жуткие прозвища, я советник, хорошо выполняющий свою работу. И я считаю ниже своего достоинства собирать и пересказывать досужие сплетни. Я всё же не базарная баба, а служащий Тайной канцелярии.

Ухмылка сползла с лица Калагана. Этот человек будто задался целью портить инквизитору настроение. Он сумел его задеть за живое, и ткнуть носом, будто котёнка, не сказав, по сути, ничего.

Инквизитор счёл за лучшее сменить собеседника:

— Что нового в деревне, хозяйка? — он повернулся к Марии, расставлявшей последние тарелки. — Вчера ваш староста поминал какое-то нападение.

Мария вздрогнула. Ложка звякнула о край миски.

— Было нападение, господин. Дважды.

— Подробнее! — требовательно велел Калаган и подался вперёд. Глаза его заблестели. — Очень люблю такие рассказы.

Прозвучало это требование, как просьба ребёнка, что с азартом просит рассказать сказку. Мария почувствовала, как по хребту ползёт холод, но отказать не посмела.

— Сначала пришли охотники, — заговорила она, комкая фартук. — рано утром, еще до рассвета. Дом наш подожгли… всё сгорело, всё нажитое. И сына моего увели. Леонида.

Голос сорвался. Она всхлипнула, и сама не поняла, от горя или от страха перед слушателем, который внимал ей с блаженным лицом.

— Ну-ну. Не останавливайся, хозяюшка. Дальше.

— Потом… потом пришли другие. Целое войско. Полдеревни пожгли. Староста наш прежний, Антоний, погиб, а какой золотой был человек, мудрый. Гром погиб, горшечник наш, а в прошлом был великим воином. Коготь, тоже пал, а сражался до последнего. Много народу полегло. Кое-как отстояли деревню. А муж мой сейчас в отъезде, в соседнем селе… не знаю, когда вернётся. И вернётся ли