Таверна на прокачку 5 - Олег Валентинович Ковальчук

Она махнула рукой, не договорив, и вытерла глаза уголком фартука.

— Не убивайся, хозяюшка, — подал голос купец Володимир, спускавшийся по лестнице; за ним топали трое его охранников. — Стена эта ваша купцов не остановит — пошумят, поохают, а потом дорожки новые протопчут, ещё бойчее прежних. А сын, вернётся, нутром чую. Молодые, они живучие.

— Истинно так, — покивал Калаган, и на лице его расцвела улыбка, от которой у Марии свело желудок.

— А еще к нам люди перестали ходить. Сначала Макс всякой травой людей стал кормить, а люди будто завороженные и ходили сюда. Только избавились от него, так теперь они к Варваре ходят, мол она стала лучше готовить. Только к ней теперь и ходят. Вот чует моё сердце, Макс и научил Варвару своей науке нечистой…

— А что это за Макс такой и что за наука нечистая? — невозмутимо спросил Калаган.

Мария от чего-то побледнела. Взглянула, было, на инквизитора, но опустила глаза.

— Да жил у нас тут приблуда, но мы его взашей выгнали. И без него было тошно, так еще и он тут бегал…

— Не переживай, хозяюшка. А ещё мы здесь всю тёмную погань выжжем калёным железом. — посулил Калаган. — А что останется, будет жить в чистоте, под ясным оком Солнца.

Мария от такого обещания стала белая как мел.

— Любопытно, — Айвен неспешно намазывал мёд на ломоть хлеба. — А зачем калёным железом? Насколько я помню наставления, калёное железо применяется для испытания отступников и увещевания еретиков, дабы вошли они под сень Солнца. При чём здесь тьма?

— Это оборот речи. — Калаган дёрнул щекой. — Вам, палачам, не понять.

— Так растолкуй. Мне чрезвычайно интересно, — легко улыбнулся советник.

— Недосуг мне. — Инквизитор отвернулся к Марии, как отворачиваются от назойливой мухи. — Так что там у вас нечистого творится, хозяйка? Ты поминала какую-то Варвару, и некоего Макса, расскажи подробнее, не скупись.

В глазах Марии зажёгся огонёк. Ей было страшно, но она поняла, что ей выпал шанс перевалить свои страхи на чужую голову.

— А вот пусть господин смотритель сам рассудит! — зачастила она. — Варвара это, сестрица старосты нашего нынешнего, Фабия. Отродясь готовить не умела, стряпня её в горло не лезла. И вдруг, на тебе! Стала стряпать так, что вся деревня к ней повалила. От нас все ушли, до последнего едока! А я подглядела, она ж в котёл сорняки сыплет! Бурьян придорожный! А людям хоть бы что! Едят, нахваливают, добавки просят. Ходят к ней, будто заколдованные. Будто приворожил кто. Разве ж это дело чистое?

— Прелестно, — промурлыкал Калаган.

— А началось-то всё с Макса! — Марию понесло, слова летели, обгоняя друг друга. — Приблуда этот, ведьмино отродье! Он первый начал! Наготовит, бывало, и люди от его стряпни отойти не могут. Всю деревню разбаловал! А после его ухода, гляжу, и Варвара туда же. Вот точно говорю научил её чему-то! Или… или ещё чего похуже.

— Ведьмино отродье? — Калаган поднял бровь, и голос его сделался вкрадчивым.

Мария осеклась, сообразив, что сболтнула лишнего. Но отступать было поздно.

— Ну да… Мамку его, ведьму, несколько годков назад сожгли. Одержимая была. А щенка её деревенские пожалели, не тронули. У нас он и жил, муж мой его привёл, мы его из милости и приютили, кормили-поили, поганца. А он… да что говорить. Выгнали мы Макса. И без него тошно было.

И, торопясь увести разговор от опасной темы, добавила:

— А теперь ещё и стена эта выросла, прости Солнце. Говорят, торговые пути переменятся, и вымрет наша деревня совсем…

Но Калаган уже не слушал.

Он смотрел на Марию и сквозь неё. Сквозь бревенчатую стену, сквозь годы.

Он вспомнил.

Ну конечно. Та самая деревня, Заречье, тот самый случай. Как же он мог подзабыть? Хотя, по совести, таких деревень и таких случаев в его послужном списке было столько, что все не упомнишь.

Сначала был допрос с пристрастием. Он закрылся с той женщиной в её пустом, выстывшем доме. Как требовалось по уставу, для проверки на одержимость. Красивая была, даже измождённая горем, рожавшая, но всё равно, диво какая красивая, будто юная дева. Растрёпанные волосы, огромные глаза, в которых плескалось безумие. Она не понимала половины его вопросов, всё звала какого-то Фёдора… А когда он приступил к телесному испытанию, вдруг очнулась. Кричала и выталкивала его прочь с силой, которой он не ждал от истощённой бабы. Как есть одержимая.

Этого было довольно. Сопротивление испытанию, верный знак. Так он и объявил притихшей деревне: одержимость подтверждена. Душа испорчена. Требуется очищение огнём.

Дальше воспоминание разворачивалось медленно и сладко, как хороший сон.

Жаркий полдень. Столб посреди площади. Женщина, примотанная верёвками, что уже не рвалась. Обвисла как тряпка на столбе, только губы беззвучно шевелились. Толпа стояла кругом, сами боялись, но не уходил никто. Впрочем, никто и никогда не уходил. Люди боятся чужого ужаса, и не могут от него оторваться, стыдятся своего любопытства, и смотрят, смотрят, смотрят. Калаган любил толпу в такие минуты почти так же сильно, как сам огонь.

Но главный момент, когда он поднёс факел. Хворост занялся с сухим треском, Жар ударил в лицо.

А потом крик высокий, рвущийся к небу и священному солнцу.

Как же Калаган любил эти мгновения. Хотя какие мгновения, минуты, а порой и часы…

И запах, от которого толпа отшатнулась, зажимая носы, а Калаган стоял недвижно, прикрыв глаза, и дышал глубоко…

Ах да. Ещё был мальчишка.

Тощий заморыш рванулся из толпы к самому костру, двое дюжих мужиков еле удержали… наверное он тоже был одержимым, но у Калагана уже не было настроения заниматься им.

Щенок бился, кусался, рвал на себе рубаху и кричал так, что перекрывал рёв пламени. В него стали швырять камни, а потом, избитого, выбросили в канаву за околицей.

Калаган вспомнил тот день в красках. А главное, вспомнил, как ему было хорошо.

— … случаем, не та ли это история, — голос Айвена, ложкой дёгтя испортил сладкое воспоминание, — когда сожгли вдову, обвинённую в одержимости? Деревня у восточного тракта, кажется заречье, года три тому?

Калаган моргнул. Мечтательная поволока сползла с его глаз.

— Я, видите ли, как раз изучал это дело, —