Системный тактик - Макс Крынов

слой пыли, а под скамейку забились листья. К фонтану ходили: на гравии были едва заметные следы грязных ботинок. Служебная калитка была приоткрыта на палец, но похоже не от небрежности, а так, чтобы ее можно было открыть локтем, если несешь что-то в руках.

Навыки не включались, и все равно мое мышление уже понемногу менялось, удерживая сразу больше мелочей и складывая их в выводы.

И тут из-за тиса справа раздалось тихое:

— Я знала, что ты сюда придешь. Привет…

У дорожки стояла Элина, младшая сестра Корбина. На ней было простое утреннее платье, волосы без ленты спадали на плечи, в руках она держала кусок хлеба, завернутый в салфетку. Вид у нее был одновременно победоносный и испуганный: она явно гордилась, что угадала мое местонахождение, но теперь не знала, нужно ли кричать взрослым о побеге. И о побеге ли.

Она решила спросить прямо:

— Мама сказала, что у тебя постельный режим. Ты не упадешь?

Я сидел на скамье в заднем саду, уже не один, но неожиданно для себя не чувствовал недовольства от того, что мое одиночество прервали.

— Нет, я в порядке. Привет.

Элина будто ждала совсем другого ответа: шутки, раздражения, просьбы помолчать или взрослого приказа идти в дом. Может, Корбин именно так с ней и говорил, исподволь завидуя тому, что ее не опекают и не контролируют с той же силой. На ее лице мелькнуло облегчение, но тут же сменилось подозрительным прищуром.

— Правда?

— Правда.

Я попытался понять чувства Корбина к сестре и найти хорошие воспоминания, но нашел мало. Слишком мало для брата. Обрывки: Элина смеется у двери, Элина просит показать учебный посох, Элина обижается, когда ее гонят из зала, Элина приносит печенье и стоит на пороге, потому что Корбин не приглашает ее внутрь. Много раздражения, много стыда, много неловкого избегания. Братской теплоты почти не было.

Девочка смотрела на меня сверху вниз, прищурившись. Потом подошла ближе, но не села. Сначала посмотрела на скамью, потом на меня, потом на дорожку к галерее, будто уже сама прикидывала, как меня возвращать, если я начну задыхаться прямо здесь.

— Можно, — сказал я, кивая на место рядом.

Элина моргнула.

— Что можно?

— Сесть. Ты же не собираешься стоять надо мной маленьким мастером Хорном?

Она фыркнула.

— Я не маленький мастер Хорн! Я красивее.

— Бесспорно.

— И не такая злая.

Элина села рядом, но не вплотную. Между нами осталось место еще для одного человека. Она положила хлеб в салфетке на колени и некоторое время пинала носком башмачка мелкий гравий под скамьей.

— Мама плакала ночью, — сказала она вдруг.

— Вот как.

— Не сильно плакала, — тут же добавила девочка, будто защищая мать от обвинения в слабости. — Ночью она была у себя, и тетя Марго сказала, что нельзя заходить, но я все равно слышала.

Тетя Марго, подсказала память, была не настоящей тетей, а компаньонкой матери.

Элина заговорила тише:

— Ты вчера чуть не умер?

Я мог солгать и сказать «нет». Мог напугать ее правдой. Мог уйти в снисходительное «взрослые сами разберутся». Но мне было жаль этого маленького ребенка, которому, похоже, недодали братской любви. Захотелось поговорить с ней именно так, как говорят с сестрой.

— Не знаю, — солгал я, потому что Корбин все же умер, а я не имел права вываливать это на двенадцатилетнюю девочку. — Думаю, все обошлось бы. Но взрослые испугались не без причины. Испытание показало, что со мной все немного хуже, чем мне говорили раньше.

Элина долго молчала, потом шепнула.

— Получается, они врали тебе?

Я понял, что ответ важен не только для меня. Возможно, Элина сейчас впервые думала о том, могут ли хорошие родители лгать.

— Не так, как врут злые люди, — ответил я. — Возможно, они говорили мне неправду не специально. По большей части меня просто опекали сильнее, чем требовалось. Думали, что защищают, и старались вести себя как заботливые родители. Наверное, часть времени и правда защищали. Но если всегда помогать, всегда облегчать жизнь и всегда убирать тяжелое, это тоже может вредить.

Элина нахмурилась.

— Ты не хочешь, чтобы я злилась на маму за это? Я могу.

— Я не хочу решать за тебя, на кого злиться, — сказал я. — Но на маму не нужно. Мама нас любит и заботится о нас.

Иногда даже слишком сильно.

Элина покосилась на меня:

— Ты и правда стал странный.

Она развернула салфетку и протянула мне половину хлеба. Обычный кусок, с тонкой корочкой, явно стащенный с завтрака или взятый на кухне под предлогом «для себя». Я взял его не потому, что очень хотел есть, а потому что отказ сейчас мог бы обидеть ее. Для сестры это был милый и значащий жест.

Хлеб чуть подсох. Элина внимательно смотрела, как я откусываю.

— Мама сказала, тебе нельзя много ходить, но ты все равно пришел.

— Да. Мне еще мастер Хорн запретил.

Она торжествующе кивнула, будто поймала меня на преступлении.

— Тогда ты плохой ученик.

— Сегодня — да.

Это ее сбило.

— Ты не должен был соглашаться.

— Почему?

— Ну-у… Я не знаю. Я не думала, что ты согласишься. Но если они запретили, думая, что с тобой случится что-то плохое, тогда я буду сидеть здесь, пока ты не соберешься обратно, чтобы если ты упадешь снова, я могла позвать кого-нибудь.

Это трогательно.

Ребенок заботился о старшем брате и уже придумал себе настоящую задачу. Интересно, что она чувствует сейчас. Гордость? Заботу?

Некоторое время мы сидели молча. Элина пинала гравий. Я доел сухой кусок хлеба и проглотил его через силу.

Где-то за стеной снова проехал экипаж.

— Почему ты знала, что я приду сюда?

Элина посмотрела на свою салфетку.

— Ну, это вроде твое любимое место. Когда мама говорила, что тебе лучше не идти на занятия, ты сидел у окна и смотрел на сад или уже сидел на этой скамейке и опять смотрел на сад. Когда тебя отпускали с тренировки раньше остальных, ты тоже шел сюда. Я тоже люблю кладовую с вареньем не только из-за варенья. Там меня никто не учит сидеть правильно и не рассказывает, как правильно шить или писать.

— Ты очень хорошо подмечаешь детали.

— Я слушаю всех, — сказала она и дернула плечом. — Они думают, что я маленькая, но я не маленькая.